Аня вошла в ресторан последней — придержала дверь, пропуская вперёд финансового директора Костю и маркетолога Лену. Они уже по дороге обсуждали, кто будет оплачивать вино, если счёт проведут через компанию, а не спишут с личных карт. Аня машинально улыбнулась — той самой дежурной улыбкой, которой реагируют на шутку, услышанную в сотый раз.
В зале было почти всё занято, но без лишнего шума — мягкий вечерний гул, негромкие разговоры, звон бокалов и официанты, скользящие между столами почти бесшумно. Их столик оказался у окна, с видом на мокрую после дождя мостовую и отражения фонарей в лужах. Аня бросила сумку на стул, сняла пальто и, выпрямляясь, машинально окинула взглядом пространство.
И застыла.
В дальнем углу, почти у колонны, за небольшим столиком на двоих сидел её муж. Напротив — женщина лет тридцати пяти, с идеально прямой осанкой и тёмными волосами. Они не обнимались, не касались ладонями. Просто разговаривали. Но в том, как он склонялся к ней, и в том, как она легко касалась пальцами края его рукава, было что-то болезненно узнаваемое. Интонация жестов, знакомый ритм близости — тот самый, который Аня когда-то считала их личным языком.
Она почувствовала, как кровь отливает от лица, а затем возвращается — горячая, пульсирующая.
— Ань, ты чего? — Лена коснулась её локтя. — Привидение увидела?
— Нет… просто… знакомое лицо мелькнуло, — Аня заставила себя улыбнуться. — Садись, я сейчас.
Она опустилась на стул спиной к тому углу. Это было первое осознанное решение за последние несколько секунд: не смотреть. Не сейчас. Потому что второй взгляд уже не оставит шанса притвориться, что показалось.
Костя раскрыл меню и начал громко рассуждать о ризотто с трюфелем, утверждая, что его здесь всегда переваривают. Лена возразила, что трюфель вообще переоценён. Аня кивала, поддакивала, но внутри уже шёл совсем другой диалог — тот, который она вела сама с собой последние три года.
«Может, это и правда деловая встреча.
Может, клиентка.
Может, чья-то родственница из его старых знакомых, которую я видела однажды мельком.
Может, это вообще не он».
Но это был он.
Тот же чёрный пиджак, который она помогала выбирать прошлой осенью. Та же манера слегка запрокидывать голову, когда смеётся. Та же привычка крутить обручальное кольцо на безымянном пальце, когда задумывается. Кольцо, кстати, сегодня было на месте.
Официант поставил перед ней воду с лимоном. Аня сделала глоток и отметила, что вода ледяная, но горло всё равно будто жжёт.
Она украдкой достала телефон, открыла переписку. Последнее сообщение от мужа пришло утром:
«Буду поздно, переговоры затянутся. Не жди с ужином».
Переговоры.
Аня посмотрела на часы — 19:42. Переговоры в половине восьмого вечера, в ресторане с белыми скатертями и живыми свечами. Конечно.
Она заставила себя вернуться к разговору за столом. Костя рассказывал историю о том, как однажды клиент заказал бутылку Шато Марго 2005 года, а потом выяснилось, что бюджет на представительские расходы — четыре тысячи рублей. Все засмеялись. Аня тоже засмеялась — чуть громче, чем нужно. Лена бросила на неё внимательный взгляд.
— Ты точно в порядке? — тихо спросила она, когда Костя отошёл к барной стойке за спичками, хотя курить бросил ещё в ковид.
Аня кивнула.
— Да. Просто… день длинный.
Она не собиралась ничего рассказывать. Ни Лене, ни Косте, ни кому-то ещё. Не сегодня. Не здесь. Слишком много чужих глаз. Слишком мягкий свет свечей на столе. Слишком абсурдно будет, если она сейчас встанет, подойдёт к тому столику и…
И что?
Закричит?
Устроит сцену?
Спокойно спросит: «Дорогой, ты не представишь мне свою коллегу?»
Она знала, что не сделает ни одного из этих шагов. Она видела подобные сцены со стороны: искажённые лица, дрожащие голоса, потом фотографии с подписью «навсегда», превращающиеся в материалы для адвокатов. Ей не хотелось быть героиней такого спектакля. Не хотелось, чтобы её унижение стало частью чужого вечера.
Поэтому она сидела. Улыбалась. Ела салат с рукколой и креветками, который казался безвкусным, словно картон. Делала маленькие глотки белого вина. Отвечала на вопросы. Даже шутила.
И всё время ощущала его присутствие за спиной. Как будто от него шло тепло, проходящее через весь зал и касающееся её затылка.
Один раз она всё-таки не выдержала. Повернулась — якобы посмотреть, где Костя. И увидела.
Женщина оживлённо что-то рассказывала, жестикулируя. Он слушал с той самой улыбкой — немного кривоватой, тёплой, которую Аня когда-то считала своей личной. Потом протянул руку и аккуратно убрал прядь волос, выбившуюся из её причёски. Бережно. Естественно. Привычно.
Аня резко отвернулась и задела бокал. Вино качнулось, но не пролилось.
— Осторожно, — рассмеялась Лена. — А то сейчас официант решит, что мы тут вечеринку без него устроили.
Аня натянуто улыбнулась.
В этот момент её телефон завибрировал. Сообщение от него.
«Ты как, не скучаешь без меня? :)»
Она смотрела на экран примерно десять секунд. Затем медленно, почти по буквам, набрала ответ:
«Не скучаю. У меня тоже встреча. Работаю допоздна».
И нажала «отправить».
Спустя минуту пришло сообщение:
«Молодец. Горжусь. Не переутомляйся. Целую»
Аня закрыла глаза на мгновение. Ей одновременно хотелось рассмеяться — резко, истерично — и расплакаться. Но вместо этого она просто перевернула телефон экраном вниз и сделала ещё один глоток вина.
Ужин шёл своим чередом. Принесли горячее. Костя увлечённо рассказывал о внедрении новой ЦРМ-системы, Лена убеждала, что она всё равно будет тормозить. Аня почти не слышала слов. Она считала. Сколько раз за последние два года он возвращался домой после одиннадцати. Сколько раз звучало слово «переговоры». Сколько раз она предпочитала не замечать длинные паузы в его ответах, слишком аккуратно сложенные рубашки в корзине для стирки, лёгкий аромат чужих духов, который иногда оставался на его шарфе.
Она считала — и понимала, что арифметика давно не складывается.
Когда принесли десерт, женщина в углу поднялась. Он тоже встал. Они не обнялись и не поцеловались. Она лишь слегка коснулась его плеча, сказала что-то короткое, улыбнулась. Он кивнул. Затем она направилась к выходу — уверенно, плавно, как человек, который знает цену своему появлению.
Аня проводила её взглядом. Красивая линия спины. Дорогая сумка. Чёткий каблук.
Когда та скрылась за дверью, он остался один за столиком. Допивал кофе, листал телефон. Потом поднял голову — и их взгляды встретились.
На долю секунды в его глазах вспыхнула неприкрытая паника. Затем лицо быстро приняло привычное выражение — удивление, радость, лёгкая растерянность.
Он поднял руку в приветственном жесте, словно говоря: вот так совпадение.
Аня не ответила. Она просто смотрела. Пять секунд. Десять. Затем медленно отвернулась к своим коллегам.
Костя как раз произносил тост:
— За то, чтобы в следующем квартале мы все остались при своих бонусах!
Бокалы звякнули. Аня тоже подняла свой. Звук стекла прозвучал особенно чисто.
Она выпила до дна.
Потом встала.
— Пойду умоюсь, — произнесла спокойно.
Она прошла через зал мимо его столика. Не глядя. Но ощущая, как он напрягся.
В дамской комнате включила холодную воду и подставила под струю запястья. Наблюдала, как капли скатываются по коже. Считала до тридцати. Затем выключила кран и посмотрела на себя в зеркало.
Глаза сухие. Макияж на месте. Лицо спокойное. Даже слишком.
Вернувшись к столу, она села, достала телефон и отправила ему короткое сообщение:
«Дома поговорим».
После этого отключила звук.
Оставшиеся полчаса прошли словно в дымке. Она смеялась, когда требовалось смеяться, кивала, отвечала на вопросы. Даже сделала фото десерта для сторис — красивая тарелка, аккуратная ложка, красивая ложь.
Когда они вышли на улицу, дождь уже закончился. Воздух стал свежим и прохладным. Костя предложил вызвать одно такси на всех, но Аня отказалась.
— Пройдусь. Хочу проветриться.
Она пошла вдоль набережной пешком. Шаги были ровными. Сумка тяжело ударялась о бедро. Телефон молчал.
Она знала, что он понимает: она всё видела. Знает, что разговор неизбежен. И знала, какие фразы услышит: «это не то, что ты думаешь», «мы просто друзья», «ты всё придумала», «я люблю только тебя».
Она заранее знала и свой ответ.
Никаких сцен. Никаких криков. Просто:
«Уходи.
Прямо сейчас.
Я не буду делить тебя даже с тенью».
Потом она закроет дверь.
Поставит телефон на зарядку.
Нальёт воду в большой винный бокал.
Сядет на диван.
И впервые за три года заплачет — не от боли, а от облегчения.
Потому что худшее уже произошло.
И она выдержала это, не рассыпавшись посреди ресторана.
Домой она пришла раньше него.
В 23:17 замок щёлкнул тихо — без привычного резкого звука, которым обычно сопровождалось его возвращение. Он всегда входил уверенно, даже если задерживался. Сегодня — осторожно, как человек, который знает, что его ждут.
Аня сидела в гостиной на диване, поджав ноги. Свет исходил лишь от торшера в углу и от экрана телевизора с выключенным звуком. Шёл какой-то старый фильм девяностых — она не следила за сюжетом. Просто нужен был фон, чтобы тишина не давила.
Он снял дублёнку, аккуратно повесил её. Медлил. Затем прошёл в гостиную и остановился в дверном проёме.
— Привет, — сказал тихо.
Аня не ответила. Просто смотрела на него. В полумраке его лицо казалось старше. Или так падал свет.
Он сделал шаг вперёд, затем ещё один. Остановился у журнального столика.
— Ты не спишь, — произнёс он, словно констатируя факт.
— Нет.
Он кивнул. Потом сел в кресло напротив — не рядом. Между ними остался столик с бокалом и бутылкой воды, которую Аня открыла час назад и так и не тронула.
Молчание повисло тяжёлое, вязкое. Он несколько раз собирался заговорить, но останавливался.
В конце концов первой начала она. Голос звучал ровно, почти бесцветно.
— Как её зовут?
Он едва заметно вздрогнул.
— Аня…
— Не надо так. Не «Аня». Не сейчас. Просто ответь.
Он опустил взгляд на руки. Обручальное кольцо всё ещё было на месте. Он не крутил его — просто смотрел.
— Её зовут Марина.
— Марина, — повторила Аня, словно проверяя звучание. — Красивое имя. Ей подходит.
Он поднял глаза.
— Это не то, что ты подумала.
Аня слегка наклонила голову.
— А что я подумала?
— Что это давно. Что я обманывал тебя систематически. Что я… люблю её.
— А это не так?
Он замолчал на несколько секунд. Затем тихо, почти шёпотом:
— Нет. Не так.
Аня медленно выдохнула.
— Тогда расскажи, как.
Он провёл ладонью по волосам — знакомое ей движение, означавшее одно: он ищет слова и понимает, что лёгкого решения не существует.
— Мы встретились полтора года назад. На конференции. Она представляла другую компанию, выступала с докладом. После её выступления мы пересеклись в кофейне, разговорились. Сначала это был обычный разговор. Потом начали переписываться. По рабочим вопросам. А затем… уже не только по ним.
Аня ничего не сказала. Просто ждала продолжения.
— Я не собирался заходить так далеко. Честно. Поначалу всё казалось простым… с ней легко. Легко говорить. Она не спрашивает, когда я вернусь, не напоминает о ремонте в ванной, не сердится, если я забыл купить молоко. Она просто… слушает. И смеётся над моими глупыми шутками.
— А я не слушаю? — впервые за вечер голос Ани едва заметно дрогнул.
Он посмотрел на неё долго, с явной виной.
— Ты слушаешь. Но ты всегда ждёшь от меня большего. А я… устал быть человеком, от которого всё время чего-то ждут.
Аня на секунду прикрыла глаза, словно собираясь с силами, затем вновь посмотрела на него.
— Значит, я виновата в том, что хотела, чтобы муж приходил домой до полуночи и помнил, какой сегодня день?
— Нет, — он покачал головой. — Это не твоя вина. Это моя. Я не смог… или не захотел признаться, что мне тяжело. Что я задыхаюсь в этой бесконечной рутине. Иногда мне казалось: ещё один ужин, ещё один счёт за ЖКХ, ещё один разговор о том, «когда мы поедем в отпуск», — и я взорвусь.
— И вместо того чтобы поговорить со мной, ты пошёл к другой.
Он не стал оправдываться. Лишь коротко кивнул.
Аня откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок.
— Ты с ней спишь?
Он тяжело сглотнул.
— Да.
Это короткое слово упало между ними, словно камень в воду. Волны пошли, но не рассеялись — будто застыли в воздухе.
— Часто?
— Не слишком. Раз в две-три недели. Бывает реже.
Аня кивнула, будто отметила факт про себя.
— И что ты ей рассказываешь? Что у тебя несчастливый брак? Что жена тебя не понимает?
— Нет. Я почти не говорю о тебе. Она знает, что я женат. Знает, что у нас нет детей. И всё.
— Благородно, — усмехнулась Аня без тени улыбки. — Не марать чужое имя.
Он снова промолчал.
Она поднялась, подошла к окну и отодвинула штору. За стеклом блестел мокрый асфальт, редкие машины скользили в жёлтом свете фонарей.
— Ты её любишь?
Он долго не отвечал. Потом сказал — впервые по-настоящему честно:
— Не знаю. Иногда кажется, что да. Иногда — что это просто… кислород. То, чего мне не хватает дома.
Аня повернулась. Лицо её было спокойным. Слишком спокойным.
— А меня ты ещё любишь?
Он встретил её взгляд и выдержал его. Потом тихо, но отчётливо произнёс:
— Да. Люблю. Но уже не так, как раньше. Не так, как должно быть.
Она медленно кивнула, словно внутри себя приняла какое-то решение.
— Хорошо. Спасибо за правду. Наконец-то.
Она вернулась к дивану, но садиться не стала. Осталась стоять, обхватив плечи руками.
— Я не стану устраивать сцен. Не буду бить посуду. Не буду звонить твоей маме и рассказывать, какой ты «молодец». Я просто прошу: уходи. Сегодня. Собери самое необходимое и уйди.
Он поднял голову.
— Аня…
— Нет. Не «Аня». Не сейчас. Я не хочу слышать «давай поговорим», «давай подумаем», «давай не рубить с плеча». Я уже всё обдумала. Три года думала. Каждый раз, когда ты возвращался поздно и пах чужими духами. Каждый раз, когда улыбался телефону, а не мне. Каждый раз, когда говорил «всё нормально», а глаза были пустыми.
Она замолчала на мгновение, а потом продолжила уже тише:
— Я устала быть фоном. Устала ждать. Устала делать вид, что ничего не замечаю. Поэтому — уходи.
Он поднялся медленно, будто тело не подчинялось.
— Куда?
— Не знаю. К ней. В гостиницу. К другу. Мне всё равно. Только не здесь.
Он кивнул один раз и направился в спальню. Она слышала, как открывается шкаф, как шелестит одежда, как он аккуратно складывает вещи в спортивную сумку. Всё происходило тихо, почти бесшумно.
Через двенадцать минут он вернулся в гостиную. Сумка в руке, пальто уже надето.
— Я оставлю ключи на тумбочке в коридоре.
— Хорошо.
Он задержался в дверях.
— Аня… я правда не хотел, чтобы так получилось.
Она посмотрела на него без злости и без слёз. Просто посмотрела.
— Знаю. Но получилось.
Он кивнул и вышел.
Щёлкнул замок. Тихо. Окончательно.
Аня осталась одна.
Постояв ещё немного, она подошла к дивану, взяла пульт и выключила телевизор. Комната наполнилась почти полной тишиной — только на кухне мерно тикали часы.
Она налила себе воды в тот самый большой винный бокал, который стоял на полке уже третий год. Села. Сделала глоток.
И только тогда расплакалась.
Без крика, без истерики. Слёзы просто тихо стекали по щекам, по подбородку, впитывались в свитер. Она их не вытирала. Просто сидела и плакала.
Потому что самое страшное уже произошло.
И она это пережила.
А это, как ни странно, уже немало.
