— Ты снова рылась в моем комоде?
Вопрос повис в комнате тяжёлым укором, но Жанна, невестка Галины Викторовны, даже не оторвала взгляда от смартфона. Она устроилась на диване, поджав ноги в обтягивающих легинсах, и демонстративно грызла стебель сельдерея, всем своим видом показывая, как ей скучно и неинтересно происходящее.
Галина Викторовна стояла в проёме гостиной, сжимая в руке пустую коробку из-под бельгийского шоколада. Внутри перекатывались лишь жалкие комочки золотистой фольги — всё, что осталось от дорогих трюфелей.
— О чем вы, Галина Викторовна? — протянула Жанна с ленивой интонацией, от которой у старшей женщины начинал дергаться глаз. — Я сахар не употребляю, это яд для организма. Я сейчас на кето-протоколе, вы же знаете.
— На протоколе, значит, — спокойно повторила Галина, подходя ближе и кладя пустую коробку на журнальный столик. — А фантики от трюфелей с морской солью, которые я спрятала в глубине бельевого ящика, сами туда перебрались? Или у нас домовой сладкое полюбил?
Жанна наконец подняла глаза. Ни капли раскаяния — только холодное раздражение человека, которого отвлекли от переписки.
— Может, это Антон съел? Спросите у своего сына. Вы вечно ищете виноватых не там. И вообще, зачем прятать еду по углам, будто голодный год? Это уже похоже на расстройство пищевого поведения, вам бы к специалисту обратиться.
Такой дерзости Галина Викторовна не ожидала. На секунду она потеряла дар речи, чувствуя, как внутри всё закипает. В этот момент в комнату вошёл Антон, вытирая руки полотенцем и переводя растерянный взгляд с матери на жену.
— Мам, Жан, вы опять из-за чего-то на ровном месте? — в голосе сына слышалось отчаянное желание исчезнуть, лишь бы не участвовать в их очередной словесной баталии.
— Твоя жена съела мои конфеты. Те самые, что привезли из Брюсселя по заказу. Но хуже не это, а то, что она лжет, глядя прямо в глаза, — спокойно произнесла Галина.
— Я не врала! — вспыхнула Жанна, отбросив сельдерей. — И ничего я не брала! Может, у вас память подводит? Сами съели и забыли. В вашем возрасте это нормально, не стоит перекладывать на меня.
Это стало точкой невозврата.
Галина Викторовна глубоко вдохнула. Она не стала кричать или читать нотации. Просто расправила плечи и, сохраняя внешнее спокойствие, ушла на кухню. Внутри у неё всё кипело, но лицо оставалось невозмутимым, как у сапёра перед разминированием.
Жанна самодовольно хмыкнула, уверенная, что одержала победу. Молодость и наглость часто принимают воспитанность за слабость — и это была её роковая ошибка.
Она не учла одного: Галина Викторовна тридцать лет проработала фармацевтом и прекрасно разбиралась в дозировках. Она знала: месть — это блюдо, которое подают не холодным, а очень, очень острым.
На следующий день Галина направилась не в супермаркет, а на центральный рынок, к прилавкам со специями. Ей нужны были не фабричные пакетики, а настоящий огонь от знающих продавцов.
У одного из лотков она долго беседовала с пожилым торговцем, тщательно выбирая самый жгучий товар.
— Мне нужно что-то такое, чтобы запомнилось с первого укуса на всю жизнь, — сказала она, внимательно изучая ассортимент.
— Возьмите «Каролинский жнец», — предложил продавец, протягивая маленький сморщенный стручок, похожий на злой красный огонёк. — Полтора миллиона единиц остроты. Любого дракона разбудит.
— Дайте два, — кивнула Галина. — И кайенского перца добавьте для фона и послевкусия.
Вечером, когда молодые ушли в кино, Галина приступила к задуманному. Она купила новую коробку конфет, внешне почти идентичную бельгийской, и вооружилась пинцетом.
Работа требовала ювелирной точности: аккуратно вскрыть донышки трюфелей, не повредив форму. Она осторожно убрала часть начинки, освобождая место для главного ингредиента. Затем мелко, почти в пыль, измельчила «Жнеца», работая в перчатках, и смешала его с густым шоколадным ганашем. Запах стоял такой, что даже при распахнутой форточке слезились глаза.
— Кушайте на здоровье, деточка, — прошептала она, начиняя конфеты адской смесью и запечатывая донышки расплавленным шоколадом.
Ни малейших следов вскрытия — идеальное преступление. Коробку она не стала прятать в комод, а оставила на верхней полке кухонного шкафа, слегка прикрыв банкой с крупой. Запретный плод, спрятанный так, чтобы его непременно нашли.
Вечер прошёл подозрительно спокойно. Галина сидела в кресле и вязала, размеренно постукивая спицами, чтобы унять волнение.
Жанна с Антоном вернулись после фильма шумные и весёлые.
— Есть хочу, умираю! — заявила Жанна, сбрасывая туфли. — Антон, разогрей котлеты. Только без гарнира, я строго слежу за фигурой.
«Следишь, конечно», — подумала Галина, но вслух лишь сухо пожелала спокойной ночи и ушла к себе. Дверь оставила приоткрытой ровно на ширину спички и заняла наблюдательный пост в кресле.
С кухни доносился звон посуды, голос сына, который рассказывал что-то с набитым ртом. Потом Антон отправился в душ, и шум воды стал сигналом к началу второго акта.
Наступил идеальный момент. Галина услышала осторожные шаги Жанны, затем скрип верхнего шкафчика. Шорох отодвигаемой банки с гречкой прозвучал для неё как музыка. Сердце забилось быстрее в предвкушении развязки.
И вот — характерный хруст фольги, который невозможно спутать ни с чем.
— Попалась, — едва слышно шевельнула губами Галина, аккуратно откладывая вязание на подлокотник кресла.
Время будто стало вязким и густым, растянулось до предела. Раз — Жанна отправляет конфету в рот, предвкушая сладкое удовольствие. Два — хрупкая шоколадная оболочка трескается под зубами, выпуская на волю скрытое «содержимое». Три — вкусовые рецепторы подают тревожный сигнал, сначала робкий, а затем оглушительный.
С кухни донесся странный приглушенный звук — не то икота, не то сдавленный кашель. Через мгновение раздался грохот: стул с силой отлетел в сторону. А дальше начался настоящий спектакль.
— А-а-а-а!!! — крик был таким пронзительным, что, казалось, задрожал даже воздух в квартире.
Галина вышла из комнаты как раз в тот момент, когда действие достигло апогея. Жанна металась по кухне, прижимая ладони то к горлу, то к щекам. Лицо ее стремительно наливалось багрянцем, слезы текли по щекам, оставляя темные разводы туши. Она хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
— Воды! Воды!!! — прохрипела она, бросаясь к раковине и распахивая кран.
— Не пей воду! — Антон выскочил из ванной, на ходу подтягивая брюки. — Только хуже станет! Молоко или сметану давай!
Но в панике Жанна уже глотала воду прямо из-под крана, усиливая жжение. Новый вопль сотряс стены, она подпрыгивала на месте и отчаянно размахивала руками, будто пыталась сбить невидимое пламя.
— Что произошло?! — Антон пытался удержать жену за плечи.
— Она… она меня отравила! — взвизгнула Жанна, указывая дрожащим пальцем на Галину. — Там яд! Я горю!
Галина Викторовна стояла в дверях, скрестив руки, и наблюдала за происходящим с холодной сосредоточенностью специалиста.
— Какой еще яд, Жанночка? Ты же сама говорила, что сахар — табу, ты на строгой диете.
Жанна на мгновение застыла. Осознание ситуации оказалось не менее обжигающим, чем начинка. Она рванулась к холодильнику, вытащила пакет молока и принялась пить прямо из него, обливаясь.
Антон перевел взгляд с матери на раскрытую коробку, затем на покрасневшую супругу.
— Мам… — осторожно произнес он. — Что там внутри?
— Ничего особенного, — спокойно ответила Галина. — Заказала для себя вариант с чили. Люблю поострее, ты же знаешь.
— Ты их спрятала! — прохрипела Жанна, голос ее осел.
— Убрала подальше, чтобы никто случайно не перепутал. В приличных домах чужое без разрешения не берут.
Жанна судорожно сглотнула. Губы ее распухли, придавая лицу весьма комичный, хоть и болезненный вид.
— Вы специально… — прошептала она.
— Специально купила то, что мне нравится? Конечно. А вот зачем ты их взяла — вопрос интересный. Вчера ведь уверяла, что фантики в моей спальне — не твоих рук дело.
Антон смотрел на них обоих, и в его глазах постепенно появлялось понимание. На губах мелькнула тень улыбки, что для Жанны оказалось едва ли не болезненнее перца.
— Жан, ну правда, — сказал он, стараясь сохранять серьезность. — Ты же сама всех учила, что сахар — зло. Мама просто показала, каким жгучим бывает это зло.
Жанна швырнула пакет с молоком на стол.
— Я ухожу к маме! — заявила она, но грозную фразу прервала громкая икота. — Вы… вы ненормальные!
— Конечно, иди, — невозмутимо кивнула Галина. — Только приведи себя в порядок. А то родная мама не узнает.
Жанна скрылась в ванной, хлопнув дверью. Вскоре оттуда раздался шум воды. Антон осторожно заглянул в коробку.
— Очень остро? — тихо спросил он.
— Для нечистой совести — смертельно, для организма — абсолютно безопасно, — ответила Галина. — Хочешь рискнуть?
— Спасибо, обойдусь, — поспешно отказался он. — Лучше яблоко съем.
В тот вечер Жанна никуда не ушла — объяснять матери свой внешний вид было бы слишком затруднительно. Два дня она почти не выходила из комнаты, появляясь лишь за кефиром и в ванную.
Эпилог
Через неделю, когда напряжение улеглось, Галина вернулась домой и увидела на столе аккуратную коробочку. Внутри оказался дорогой листовой чай — именно такой, какой она предпочитала.
На вырванном из блокнота листке неровным почерком было написано: «Больше не буду».
Галина лишь слегка улыбнулась, достала фарфоровую кружку и поставила чайник. Вечером в гостиной царила тишина: Жанна грызла морковь и читала книгу, не поднимая глаз.
Когда Галина поставила на стол вазочку с обычным овсяным печеньем, Жанна даже не потянулась к ней.
— Угощайся, — спокойно предложила хозяйка. — Без сюрпризов.
— Нет, спасибо, Галина Викторовна, — ответила Жанна ровно и вежливо. — Я действительно на диете.
— Как скажешь, — кивнула Галина, откусывая печенье с чувством полного внутреннего удовлетворения.
Коробку с «особой» начинкой она не выбросила, а выставила за стеклом в серванте. Теперь это был не десерт, а символ границ, которые нарушать не стоит.
Иногда подруги Жанны, бывая в гостях, тянулись к красивой упаковке. И тогда Жанна с неожиданной прытью бросалась через комнату:
— Не трогайте! Это… сувенир, его нельзя есть!
Галина в такие минуты только загадочно улыбалась, продолжая вязать. Она была уверена: урок усвоен. А хороший урок, как известно, ценится куда выше любого шоколада.
