— Тёма, выручай, ты же профи! Кто, если не ты, поймает мой самый счастливый момент? — Пашка влетел в мою студию, как обычно, без стука, пахнущий дорогим парфюмом и какой-то неуёмной, почти подростковой энергией. Он улыбался так широко, что я невольно прищурился. — В общем, свадьба через месяц. Снимаешь ты. И не спорь! С меня — лучший стол, а с тебя — шедевры. Ты же друг, должен помочь в такой момент!
Я медленно отложил камеру, которую только что аккуратно чистил. Где-то внутри неприятно кольнуло — то ли смутное предчувствие, то ли банальная усталость. Мы с Пашкой знакомы двадцать пять лет. Четверть века общей песочницы, разбитых коленей, первых сигарет за гаражами и клятв на крови, скреплённых ржавым перочинным ножом.
— Паш, подожди. Ты же знаешь мой график. У меня на эти даты запланирована поездка, я хотел поснимать туманы для выставки… — начал я, стараясь говорить спокойно.
— Какая поездка, Тёма? Какие туманы? — Пашка так хлопнул меня по плечу, что я едва устоял. — Я женюсь! На Инге! Ты её видел, она же богиня. И она хочет только тебя. Сказала: «Если не Артем будет нас снимать, я вообще под венец не пойду». Ты что, хочешь развалить мою семью ещё до её создания? К тому же сам понимаешь — бюджет не резиновый. Ресторан «Плаза», выездная регистрация, лимузины… Мы и так в долги влезли. А ты — свой человек. По-братски же, а? Сделаешь красиво, а я в долгу не останусь. Когда-нибудь и я тебе пригожусь.
Я смотрел на его сияющее лицо и чувствовал, как во мне просыпается тот самый десятилетний мальчишка, который всегда отдавал Пашке лучший вкладыш от жвачки «Турбо», потому что «ну мы же друзья». Это слово — «друг» — действовало на меня как гипноз. Оно стирало границы, обесценивало часы моей работы и превращало просьбу в обязанность просто по факту нашего прошлого.
Мы выросли в одном дворе старой пятиэтажки, где запах жареного лука смешивался с сыростью подвалов. Пашка с детства был заводилой — ярким, шумным, слегка беспринципным. Я — тихим наблюдателем. Пока он гонял мяч, я разглядывал, как солнечные зайчики скачут по осколкам стекла. Мой первый фотоаппарат — старый «Зенит» отца — стал одновременно спасением и приговором. Я видел мир через объектив, замечая детали, которые другие не замечали. И Пашка этим пользовался. Нужна фотография для девчонки? «Тёма, щёлкни!» Нужен портрет для резюме? «Тёма, ты же мастер!»
— Ладно, Паш, — вздохнул я, сдаваясь. — Сниму я твою свадьбу. Только сразу договоримся: я тоже гость. Хочу хотя бы один тост за тебя поднять, а не только бегать с десятью килограммами техники на шее.
— Конечно, брат! О чём речь! Ты самый почётный гость! Место за главным столом, лучший коньяк, всё будет! — Он снова стиснул меня в объятиях так, что захрустели рёбра, и исчез так же стремительно, как появился.
Месяц пролетел в суете. Поездка осталась лишь в планах, а я начал готовиться к съёмке. Свадьба — это не просто нажать на кнопку. Это двенадцать, а то и шестнадцать часов на ногах, постоянная концентрация, сотни кадров, которые потом неделями обрабатываются за компьютером. Но я убеждал себя: это для Пашки. Для друга.
День свадьбы встретил меня проливным дождём, который к полудню сменился удушающей жарой. В восемь утра я уже стоял у дома невесты. Инга — эффектная блондинка с холодным, почти стеклянным взглядом — была полностью готова. Она даже не поздоровалась.
— Артем, почему так поздно? — вместо приветствия сказала она, поправляя фату. — Нам нужно снять сборы, детали, туфли на подоконнике. И чтобы кожа была как фарфор, ты понял? Никаких пор, никаких теней.
Я ничего не ответил. Достал камеру и начал работать. Вспышка, щелчок, смена объектива. Сборы, выкуп, бесконечные конкурсы, от которых у меня сводило челюсть. Пашка суетился, обнимал гостей, хлопал всех по плечам, но ко мне подходил только с командами: «Тёма, сними маму! Тёма, сними дядю Витю, это важно! Тёма, почему ты не снимаешь, как мы пьём шампанское в лимузине?»
К выездной регистрации в парке я уже чувствовал, как рубашка прилипла к спине. Спина ныла, горло пересохло так, что трудно было глотать. Гости — нарядные, благоухающие дорогим алкоголем — рассаживались на стульях в белом атласе. Я метался между рядами, выискивая лучший ракурс.
— Подойдите ближе к арке, — тихо подсказал я Пашке. — Свет падает идеально.
— Тёма, не мешай, Инга хочет по-другому, — отмахнулся он, даже не посмотрев на меня.
Когда церемония закончилась и все направились в ресторан, я надеялся наконец перевести дух. «Плаза» поражала роскошью: хрустальные люстры, позолота, столы, ломящиеся от закусок. Я стал искать своё место. Обошёл главный стол — там сидели родители, свидетели и какие-то важные партнёры отца Пашки. Прошёлся по гостевым столам — везде стояли именные карточки. Моей не было.
Я подошёл к администратору.
— Простите, я фотограф, Артём. Подскажите, где моё место?
Девушка с натянутой улыбкой сверилась со списком.
— Артем… Да, есть. Для персонала накрыто в подсобном помещении, за кухней. Там чай, бутерброды и вода.
Кровь ударила в виски. «Почётный гость». «Место за главным столом». Обещания Пашки зазвучали в голове издевательским эхом. Я нашёл его у бара — он со смехом чокался с каким-то толстяком в сером костюме.
— Паш, на минуту, — я коснулся его локтя.
— О, Тёма! Ну что, огонь кадры? Давай-давай, не расслабляйся, сейчас танцы начнутся, там самый экшен!
— Паш, где моё место? Мне сказали идти в подсобку к официантам.
Он на секунду замялся, глаза забегали.
— Слушай, старик, ну ты же понимаешь… Места ограничены, каждый стул — это плюс пять тысяч к банкету. Инга считала каждого человека. А ты всё равно весь день на ногах, тебе снимать. Зачем тебе стул, на котором ты сидеть не будешь? В подсобке спокойно перекусишь, никто не дёрнет. Ты же друг, должен войти в положение. Ну не мелочись, а?
Он снова хлопнул меня по плечу — и этот жест теперь ощущался как пощёчина — и отвернулся к своему собеседнику, будто разговор был окончен.
Я находился посреди ослепительно яркого банкетного зала, с увесистой камерой на плече, и ощущал себя так, будто с меня содрали кожу. Люди вокруг поднимали бокалы, произносили дежурные речи о «любви и верности», растягивали губы в натянутых улыбках — всё это выглядело картонной декорацией плохо поставленного спектакля. В памяти всплыли совсем другие сцены: как три года назад Пашка разбил автомобиль, а я до рассвета мотался с ним по больницам, потом еще дал денег на ремонт — и так их и не увидел. Как помогал ему переезжать, волоча коробки на пятый этаж без лифта, потому что «ну ты же друг».
Внутренний разлом стал почти физическим. Одна моя часть — старая, удобная, привыкшая уступать — уговаривала: «Ну потерпи, отработай до конца, не ломай людям праздник, ты же пообещал». А другая, будто резко повзрослевшая за несколько минут, орала в полный голос: «Хватит! Твое время и твое мастерство стоят больше, чем бутерброд в подсобке!»
Свет в зале приглушили, зажглись сотни огоньков, дым-машина наполнила пространство туманом. Инга и Пашка вышли в центр — тот самый момент, ради которого обычно зовут лучших специалистов. Инга словно плыла в облаке фаты, Пашка смотрел на неё с восторгом. Гости синхронно подняли телефоны, боясь пропустить мгновение.
Я вскинул камеру, навел резкость. В объективе сошлись их лица — красивые, сияющие, самодовольные. И именно тогда меня накрыло простым и окончательным пониманием: настоящая дружба — это движение навстречу. А здесь я годами стоял на парковке, оплачивая чужую дорогу.
Я так и не нажал кнопку.
Вместо этого опустил камеру, аккуратно закрыл объектив крышкой и застегнул кофр. В зале лилась нежная музыка, кто-то утирал слёзы умиления. Я развернулся и спокойно пошел к выходу.
— Эй, Тема! Ты куда? — окликнул Пашка уже у дверей. Музыка смолкла, и его голос прозвучал слишком громко. — Ты что, танец пропустил? Ты снял?
Я остановился и повернулся. Все взгляды были прикованы ко мне. Инга застыла в центре зала, и её лицо начало каменеть.
— Нет, Паша, не снял, — ровно сказал я. — Техника подвела. Или, может, атмосфера.
— В смысле? — он шагнул ко мне, налившись краской. — Ты что несешь? У тебя же лучшая техника в городе! Марш работать, мы за это…
— За что, Паша? — перебил я. — За бутерброд в подсобке? За то, что я «должен помочь»? Знаешь, я сейчас понял одну вещь: я действительно помогу тебе. Помогу понять, сколько стоит чужой труд и элементарное уважение.
Я вынул из камеры две карты памяти — те самые, на которых остались сборы, слёзы матери, регистрация, всё то, что уже невозможно повторить.
— Здесь всё, что я успел снять, — я положил карты на край стола рядом с цветами. — Считай это свадебным подарком. Бесплатно. А всё остальное — банкет, тосты, торт — снимайте на телефоны. Гостям вы места оплатили, пусть они и поработают. А я ухожу. Сегодня я тоже гость, просто я пригласил себя туда, где меня ценят.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула Инга. — Мы тебя засудим! Это срыв заказа!
— Какого заказа, Инга? — я улыбнулся своей самой спокойной улыбкой. — У нас нет договора. Вы не заплатили мне ни рубля. Есть только «дружба». А друзья, как любит говорить Паша, должны входить в положение. Вот и войдите в моё. Я устал.
Я вышел из ресторана. Прохладный воздух после душного зала показался сладким, почти пьянящим. Дождь закончился, лужи отражали огни города. Я чувствовал удивительную лёгкость — будто сбросил не только кофр с аппаратурой, но и годы ненужных обязательств.
На следующий день телефон разрывался от звонков и сообщений. Пашка писал и кричал, обвиняя меня в предательстве, называя «мелочным фотографом», который устроил скандал из-за еды. Инга грозилась уничтожить мою репутацию в соцсетях. Я не отвечал — просто заблокировал их.
Через неделю мне написал «дядя Витя», который видел всё собственными глазами и нашел меня через интернет.
«Артем, — писал он. — Я человек немолодой и многое видел. Вы поступили правильно. В ту ночь я впервые увидел в племяннике не “золотого мальчика”, а пустого эгоиста. Ваш отказ стал для него лучшим уроком. Если будете поблизости — заходите».
Я закрыл ноутбук и посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали от усталости.
Иногда, чтобы сохранить уважение к себе, нужно перестать быть «удобным другом» для тех, кто воспринимает тебя как бесплатную услугу. Свадьба Пашки прошла, кадры с регистрации вышли отличными — профессионализм никуда не делся. Но для меня эти фотографии стали чем-то большим: они зафиксировали момент моего освобождения. И, пожалуй, это был самый важный снимок в моей жизни.
