Крем лежал на столе — прямо в прозрачном, шуршащем пакетике с яркой жёлтой наклейкой «СКИДКА 70%». Он даже не снял её. Не удосужился оторвать этот клочок бумаги, который буквально вопил: «Я стоил 50 и купили меня между делом, у кассы, где жвачки и влажные салфетки».
— С днём рождения, Кать, — сказал Дима и улыбнулся. Широко, безупречно. Он всегда улыбался красиво — именно на это я и повелась двенадцать лет назад. Ямочки на щеках, ровные зубы, чуть прищуренные глаза. Обаяние в чистом виде, концентрат, почти как спирт.
— Спасибо, — ответила я.
— У тебя же зимой руки сохнут? Ну вот. Практичный подарок. Не какая-нибудь ерунда.
Практичный. Именно так он это назвал.
Я взяла тюбик, покрутила в руках. Маленький, граммов тридцать. Запах — химическая роза, из тех, что напоминают освежитель воздуха и ничего общего не имеют с живыми цветами. Пластик скользкий, дешёвый, крышка слегка треснута — то ли кто-то в магазине открывал понюхать, то ли просто уронили.
Тридцать шесть лет. Тринадцатый день рождения в браке. И крем за 50.
— Дим, а ты маме что подарил?
— А при чём тут мама?
— Просто спрашиваю.
Он открыл холодильник, достал сок, налил в стакан. Сделал глоток, потом ещё. Стоял ко мне спиной — под футболкой выделялись лопатки, затылок аккуратно подстрижен.
— Телефон. Самсунг. Она давно хотела, старый глючил.
— Самсунг.
— Ну да. Нормальный, не флагман, но хороший. Тысяч 15.
Пятнадцать тысяч. Маме — телефон. А мне — крем с жёлтой наклейкой у кассы, между жвачками.
Я не заплакала. Не закричала. Не швырнула тюбик в стену, хотя рука — честно — дёрнулась. Просто аккуратно поставила его обратно на стол. Ровно. Спокойно. И вышла из кухни.
Если бы это случилось однажды, я бы, возможно, списала всё на забывчивость. Ну не подумал. Ну не умеют мужчины выбирать подарки, так говорят все.
Но это был не единичный эпизод. Это была закономерность.
Маме — телефон. Сестре на юбилей — золотые серёжки. Именно золотые. Я стояла рядом и улыбалась, потому что при посторонних Дима идеален: щедрый, внимательный, обаятельный. Коллеге — дорогой виски «с повышением». Другу Лёхе — билеты на матч, и совсем не из дешёвых.
А мне?
В прошлом году — ничего. Вообще ничего. «Кать, ну выбери сама, я не знаю, что тебе нужно». Я не выбрала. Не потому что не знала, а потому что хотела, чтобы он. Сам. Хоть раз. Подумал обо мне.
На Восьмое марта — открытка, распечатанная на принтере. Чёрно-белая. С надписью «Любимой жене» шрифтом Times New Roman. Я нашла тот же шаблон в интернете за три секунды — первая ссылка в поиске.
На годовщину свадьбы — «давай просто дома посидим, зачем тратиться». Посидели. Я приготовила ужин. Он поел, вымыл за собой тарелку и ушёл смотреть футбол. Тарелку, да, вымыл. Уже достижение.
И параллельно — маме цветы каждую пятницу. Каждую. Пятницу. Заезжал после работы, покупал букет, вёз через весь город. «Ну это же мама, Кать. Она одна. Ей приятно».
Ей приятно. А мне?
Долгое время я не могла точно назвать то, что чувствовала. Просто ощущение — что-то не так. Как зуб, который ещё не болит, но уже ноет. Ты трогаешь его языком и понимаешь — скоро. Очень скоро станет по-настоящему больно.
А потом подруга Ира принесла мне книгу. Не роман — психологию. О нарциссах. О нарциссическом расстройстве личности. Я начала читать — и мне стало холодно. Буквально. Как будто в декабре распахнули окно.
Потому что на страницах был Дима. В каждом описании, в каждом примере. Слово в слово.
Нарцисс не умеет любить — он распределяет роли. Для него существует не семья, а чётко выстроенная система подчинения. Пирамида, где каждому отведена своя ступень. На самой вершине — мама. Потому что мама — источник. Она родила, воспитала, она то самое зеркало, в котором он видит себя безупречным. Чуть ниже — сестра. Затем друзья. Ещё ниже — коллеги, полезные контакты, которым можно время от времени бросить «подачку» в виде внимания или подарка.
А жена?
Жена находится внизу этой конструкции. Потому что жена никуда не денется. Она — ресурс. Готовит, стирает, растит детей, ждёт. Её не нужно добиваться, не нужно впечатлять, не нужно баловать. Она уже «взята». Поставлена на место. Как предмет интерьера — удобный, практичный, почти незаметный.
Крем за 50 — это не про экономию. Это послание. Чёткое и холодное: «Ты — последняя в списке. И подарок тебе — по остаточному принципу. Тот, что остался. У кассы. В корзине с уценкой».
Разговор состоялся через неделю после дня рождения. Я готовилась не к скандалу — к разговору. Скандал случается, когда кричат от боли. Разговор — когда говорят, потому что приняли решение.
Дима сидел на диване с телефоном в руках, что-то листал. Нога на ногу, серый растянутый носок свисает с пальцев.
— Дим, нам нужно поговорить.
— О чём? — он даже не поднял взгляд.
— О нас.
Он посмотрел. Видимо, в голосе было что-то новое — интонация или пауза после слов.
— Ну давай.
— Скажи честно. Кто для тебя самый главный человек?
Он усмехнулся — привычно, слегка снисходительно. «Опять эти разговоры».
— В смысле?
— В прямом. Мама, я, сестра, друзья. Расставь по порядку.
— Кать, ну что за детский сад?
— Расставь.
Он закатил глаза, но ответил. Нарциссы ведь редко врут — они просто не считают нужным что-то маскировать. Для них в этом нет проблемы.
— Ну… Мама, конечно. Потом… — он задумался. — Потом Иришка, всё-таки сестра. Потом ты.
Потом ты.
Третья. После мамы и сестры. Он произнёс это спокойно, как общеизвестный факт — вроде «земля круглая» или «после среды — четверг».
— А дети?
— Ну дети — это дети. Это отдельно.
— То есть я третья.
— Кать, будь взрослой. Мама одна. Она старенькая. Ей нужно внимание.
— А мне?
— А тебе-то что? У тебя всё есть: дом, семья, дети. Чего тебе не хватает?
Чего мне не хватает. Крем для рук. По акции. С неснятой наклейкой.
— Дим. Ты подарил маме телефон за 15 тысяч. Мне — крем за 50. Ты правда не видишь разницы?
— Ну началось. Я знал, что ты этот крем припомнишь. Бабские разборки. Маме телефон нужен был. А тебе крем — потому что у тебя руки сохнут. Какая разница, сколько стоит?
— Разница — 14950.
— Ты серьёзно считаешь?
— А ты серьёзно не считаешь?
Он резко поднялся, диван скрипнул. Прошёл на кухню, распахнул холодильник. Достал пиво. Щелчок, шипение, запах хмеля.
— Кать, ты себя накручиваешь, — донеслось через стену. — Начиталась своих книжек и накручиваешь.
Он знал о книге. Видел её. Взял однажды в руки, прочитал название, усмехнулся: «Нарциссизм? Это ты про кого?». Я тогда промолчала. А он не стал продолжать — потому что нарциссу даже в голову не приходит, что речь может идти о нём.
Той ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Рядом Дима дышал ровно и спокойно — как человек, у которого всё на своих местах. Мама — наверху. Жена — внизу. Мир устойчив.
А внутри меня что-то тихо трескалось. Без звука. Как весенний лёд — медленно и необратимо.
Я вспоминала не подарки. Другое. Как он блистал в компании, рассказывал анекдоты, а я сидела рядом, потому что вставить слово невозможно. Как перебивал меня — каждый раз, без исключений. Как представлял друзьям: «А это Катя, моя жена» — и точка. Ни фамилии, ни профессии, ни «она архитектор». Просто — функция.
А маму представлял иначе: «Это моя мама, Тамара Ивановна, мой главный человек, без неё я бы ничего не добился». С придыханием, с теми самыми ямочками на щеках. Мама расцветала. А я ощущала себя фоном. Приложением к его жизни.
Решение пришло не сразу. Оно зрело — две недели, три, месяц. Я читала, размышляла, звонила Ире. Она слушала и иногда тихо произносила: «Кать, ты ведь знаешь ответ».
Знала. Но произнести его вслух — совсем другое.
Сказала в феврале. Вечером. Дети были у его мамы, у Тамары Ивановны. Квартира пустая. Дима вернулся с работы, снял ботинки, бросил куртку — она упала, он не поднял.
— Дим, я ухожу.
Он замер в коридоре. В одном ботинке.
— Что?
— Ухожу. Развод.
Наступила тишина. И впервые за двенадцать лет я увидела на его лице не улыбку, не обаяние и не снисходительность. А растерянность. Настоящую. Почти детскую. Он искренне не понимал.
— Из-за крема?!
— Нет, Дим. Не из-за крема.
— Тогда из-за чего?
— Из-за того, что двенадцать лет я живу в очереди. За твоей мамой, за сестрой, за друзьями, за коллегами. Я всегда последняя. И ты даже не замечаешь.
— Кать, это бред.
— Возможно. Но я больше не хочу быть этим «бредом» в конце списка.
Он сел прямо на пол, в коридоре. Один ботинок на ноге, второй рядом. Прислонился к стене. И впервые у него дрожал голос.
— И что… что мне теперь делать?
— Не знаю, Дим. Но не мне тебе это объяснять. Я объясняла двенадцать лет. Ты не слышал.
В марте я съехала. Сняла небольшую однокомнатную квартиру: бежевые обои, едва тёплая батарея, вода с металлическим привкусом. Детей поделили по графику. Первые две недели он звонил ежедневно. Потом через день. Потом раз в неделю.
Через месяц позвонила Тамара Ивановна.
— Катенька, что ты наделала? Дима места себе не находит. Вернись.
— Тамара Ивановна, я вас уважаю. Но нет.
— Он же хороший мальчик. Добрый. Заботливый.
— Заботливый — да. К вам. К Ире. К Лёхе. Ко всем, кроме меня.
Она долго молчала, а потом тихо сказала:
— А я не знала. Он каждую пятницу цветы привозил. Я думала, у вас всё хорошо.
— Я тоже так думала. Двенадцать лет.
Прошло восемь месяцев. Развод оформили спокойно, без войны. Он подписал бумаги молча. Похудел, осунулся. Ямочки стали глубже — уже не от улыбки.
Мне не было злорадно. Мне было пусто и одновременно свободно. Странное ощущение — как первый вдох после долгого ныряния: лёгкие жжёт, но воздух наконец есть.
Тот крем я не выбросила. Он стоит на полке в ванной — маленький тюбик с химической розой и треснутой крышкой. Иногда смотрю на него и думаю: спасибо. Правда. Спасибо, Дима. За этот крем. За жёлтую наклейку. За 50.
Потому что именно он — нелепый, дешёвый, случайный — открыл мне глаза. Не книга. Не разговоры. Не бессонные ночи.
Крем.
Который ты взял у кассы. Между жвачками. Не сняв наклейку. Для женщины, с которой прожил двенадцать лет.
Иногда, чтобы понять своё настоящее место в чьей-то жизни, достаточно одного подарка. Маленького. За 50. С жёлтой наклейкой «СКИДКА 70%».
