Чемодан стоял в коридоре, большой, черный, с оторванной биркой от давнего рейса и царапиной вдоль всего боку. Рядом — три синих пакета из Икеи, набитые до отказа, ручки натянулись и побелели.
Я вышла из кухни, держа в руках полотенце, мокрое от мытой после обеда посуды. Тарелка за тарелкой. Привыкла. Семь лет одна. Одна чашка, одна вилка, одиноко, спокойно, без лишнего шума. И вот — чемодан. Пакеты. И Алина, моя дочь, двадцать шесть лет, стоит в прихожей с выражением, словно говорит: «Мам, только не ругайся».
— Мам, только не ругайся, — сказала она, едва сдерживая тревогу.
За ней — Костя. Зять — так громко не сказать, они не расписаны. Живут вместе полтора года. Раньше — съемная однушка. Костя, тридцать лет, программист, работает удалённо, всегда в растянутой толстовке, а вокруг него постоянно запах кофе, как будто он не пьёт его, а в нём маринуется.
— Мам, нам нужно пожить у тебя. Немного. Пару недель.
— Чего?
— Ну… Хозяйка квартиры продаёт, нас попросили съехать. Новую ещё не нашли. Пока ищем — можно у тебя?
Костя стоял молча, руки в карманах, взгляд вниз. Кивнул, пробормотал «здрасьте», снова в карманы.
Я посмотрела на чемодан, на пакеты, на Алину, на Костю.
— Алин, ты не могла позвонить?
— Мам, всё произошло быстро. Три дня. Мы узнали вчера. Я хотела, но…
— Но не позвонила.
— Не успела.
Не успела. Телефон в руках круглосуточно. Инстаграм — каждые пять минут. Тик-ток — утром, днем, ночью. А позвонить маме и спросить, можно ли привести «мужика» — не успела.
Ладно.
— Заходите, — сказала я. — Чемодан в комнату, пакеты — тоже.
Алина выдохнула, улыбнулась, обняла меня легко, одной рукой.
— Спасибо, мам. Ты лучшая.
Квартира у меня двушка, хрущёвка. Потолки низкие, кухня шесть метров. Моя спальня — маленькая, у окна. Вторая комната — побольше, проходная. Раньше принадлежала Алине.
Они заняли её. Чемодан — в угол, пакеты вдоль стены. Костя поставил ноутбук на стол, включил зарядку и через пять минут уже стучал по клавишам. Алина развешивала вещи в шкафу.
— Мам, полотенца из ванной можно взять?
— Можно.
— Wi-fi пароль какой?
— На холодильнике, магнитик.
— Ужин готовишь или мы сами?
Я стояла в дверях с мокрым полотенцем.
— Ужин я готовлю на одного, Алин. На себя.
— Мам, мы же теперь тут. Приготовь на троих, я помогу.
Помогла. Ладно.
Первый вечер я потерпела. Приготовила макароны с курицей на троих. Алина порезала салат. Костя — нет. Он сидел в комнате, стучал по клавишам, к столу вышел только когда позвали. Поел молча, тарелку оставил на столе, ушёл обратно.
Тарелка грязная, с остатками соуса, стояла и смотрела на меня.
— Алин, — тихо сказала я. — Тарелку.
— А, да, сейчас.
Она убрала её, за Костю и за себя, вымыла, протёрла стол. Ладно.
Ночью я слышала их разговоры сквозь тонкие стены. Смеялся Костя, гулко и громко, музыка из ноутбука тихая, но в тишине квартиры — оглушительно. Скрипел диван, что-то падало мягко, глухо.
Я лежала в своей маленькой комнате, смотрела на знакомую трещину на потолке, семью лет привыкая к тишине, и теперь — чужие звуки, чужие запахи, чужой мужчина за стеной.
Утро. Шесть часов. Я вышла на кухню и замерла.
Раковина полна. Сковородка — с засохшим маслом. Две кружки с остатками кофе. Тарелка с крошками. Вилка на полу. Пакет с чипсами, рассыпанными крошками. Банка из-под колы, пустая. Запах тяжелый, липкий, смесь кофе, масла и снеков.
Я босиком на холодном линолеуме. Моя кухня, вчера чистая, пахла мылом и мятой от вечернего чая. Убрала молча, вымыла раковину, протёрла стол, вынесла мусор.
Алина проснулась в одиннадцать, вышла на кухню в футболке Кости, зевнула:
— Мам, доброе утро. А кофе есть?
— Есть, свари.
— А ты?
— Я уже пила в шесть утра, когда мыла вашу сковородку.
Она моргнула, на секунду неловко замялась.
— Прости, мам, мы поздно легли, забыли.
Забыли. Опять забыли.
Второй день. Костя в комнате, стучит. Алина на кухне, с телефоном. Я прихожу с работы — бухгалтер, шестьдесят один год, пять дней в неделю. В коридоре — кроссовки Кости, сорок четвёртый размер, грязные, с глиной, стоят посреди пути. В ванной — его трусы на сушилке, рядом с моим полотенцем. В холодильнике — четыре банки пива рядом с моим творогом. И запах кофе повсюду: кухня, коридор, ванная.
Вечером я на кухне, одна. Чай, мята. За стеной — смех Кости, стук клавиш, Алинин голос: «Котик, иди сюда, смотри какой рилс».
Котик. Ему тридцать. Программист. Не моет сковородку. И он — котик.
Я допила чай, вымыла чашку, поставила на место и приняла решение.
Субботнее утро. Они проснулись поздно, вышли на кухню вместе: Костя в майке и трусах, Алина — в его футболке. Синхронно зевают.
— Доброе утро, — сказала я. — Садитесь. Поговорим.
Алина напряглась сразу. Она знает этот мой тон. Когда я говорю «садитесь, поговорим» — значит, будет серьёзно.
Костя сел настороженно, на краешек табуретки, руки на коленях.
— Вы здесь уже второй день. Я пустила вас. Без вопросов, без торга. Потому что ты моя дочь, Алин, и я не стану тебе отказывать. Но…
Пауза. Кап-кап — кран тихо капает.
— Но я живу одна семь лет. Это моя квартира, мой ритм, мой уклад. И если вы решили здесь жить, то будут свои правила.
— Мам, ну конечно, мы…
— Подожди. Дай мне сказать.
Алина замолчала.
— Правило одно. Только одно. Каждый день вы платите за проживание. Как в гостинице.
Тишина. Костя впервые за два дня поднял глаза и посмотрел на меня прямо.
— В смысле — платить? — Алина, голос тонкий, растерянный.
— В прямом. Аренда комнаты в нашем районе — пятнадцать тысяч в месяц, это пятьсот рублей в день. Коммунальные услуги — с двумя дополнительными жильцами выйдет примерно две тысячи в месяц. Продукты — вы едите мою еду, пользуетесь маслом, сахаром, чаем. Пусть будет ещё пятьсот в день. Итого — тысяча рублей за сутки на двоих.
Алина смотрела на меня, рот приоткрыт, глаза большие, обиженные, детские, несмотря на двадцать шесть лет.
— Мам, ты серьёзно? С родной дочери деньги за жильё?
— Абсолютно серьёзно.
— Но это… Ты же моя мама!
— Именно поэтому, Алин. Именно поэтому. Потому что если бы ты была чужая, я бы просто не открыла дверь.
Костя молчал, сидел, смотрел на свои руки — длинные, бледные, программистские. Молчание раздражало меня больше всего. Не грязная сковородка, не бельё на сушилке, а вот это — присутствие без участия. Как мебель: стоит, не мешает, не помогает, просто есть.
— Костя, — сказала я. — А вы что думаете?
Он вздрогнул, как будто не ожидал, что кто-то к нему обратится.
— Ну… Это ваша квартира, ваше право.
— Моё право, верно. И моё право — жить спокойно. Без грязной посуды, без кроссовок в коридоре, без музыки в час ночи. Но я не собираюсь перечислять все правила по пунктам. Я не надзиратель. Поэтому проще: тысяча в день. Хотите жить — платите. Не хотите — ищите квартиру.
Алина резко встала.
— Мам, это нечестно!
— Нечестно — это прийти без звонка, с чемоданом и мужиком, занять мою квартиру и не спросить. Вот это — нечестно, Алин.
Она открыла рот, закрыла. Повернулась к Косте. Он сидел молча, смотрел на свои руки.
— Костя, скажи что-нибудь!
— А что говорить, Алин? Она права.
Я ушла в свою комнату, закрыла дверь, легла на кровать. Сердце стучало, подушка вибрировала, руки дрожали. Не от злости — от того, что я сделала то, чего никогда раньше не делала: сказала «нет». Ну, почти «нет». Сказала «да, но на моих условиях». По сути, одно и то же.
За стеной — их голоса: Алина быстро, нервно, Костя коротко, глухо. Слов не разобрать. Я и не слушала особо.
Через час Алина постучала:
— Мам, можно?
— Можно.
Вошла, села на край кровати. Глаза красные, не плакала, но на грани.
— Мам, мы съедем завтра.
— Куда?
— К другу Кости. Лёша предложил пожить у него, пока не найдём свою квартиру.
— Хорошо.
— Но я хочу, чтобы ты знала, мне обидно. Очень.
Я села рядом, взяла её за руку. Тёплая, тонкая.
— Алин, я тебя люблю. Ты — самое важное в моей жизни. Но любовь — это не когда тебя используют. Любовь — это когда уважают. Ты не позвонила, не спросила, пришла с чемоданом и решила, что мама стерпит. Потому что мама всегда терпит.
— Мам…
— Подожди. Я семь лет живу одна. Мне хорошо, тихо, чисто, спокойно. Моя чашка на месте, полотенце на месте. И я имею право это защищать. Даже от тебя.
Она молчала, потом сжала мою руку.
— Ты не ненавидишь Костю?
— Нет, Алин. Я его не ненавижу. Я его не знаю. Он живёт в моей квартире — а я его не знаю. Он молчит, не смотрит в глаза, не моет посуду. Не знаю — стесняется? Ему всё равно? Так воспитан? Вы пришли и забыли познакомить.
Алина опустила голову.
— Он стесняется, мам. Правда.
— Может быть. Но стеснение — это сидеть тихо в углу. А когда оставляешь грязные трусы на чужой сушилке — это другое.
Она фыркнула, чуть не засмеялась. Я тоже — уголком губ, на секунду.
— Мам, ты ужасная.
— Я знаю.
На следующий день они съехали. Утром Костя вынес чемодан, пакеты, надел грязные кроссовки, остановился в дверях, повернулся:
— Тамара Александровна, простите за сковородку и за… всё.
Первая нормальная фраза за три дня. Лицо красное, уши горят, смотрит в пол. Но сказал. И это значило больше, чем все его кивки.
— Ничего, Костя. Бывает.
Алина обняла меня крепко, носом в плечо:
— Мам, прости, что не позвонила.
— Звони в следующий раз.
— Позвоню.
Дверь закрылась. Шаги по лестнице, тише, глуше. Хлопнула подъездная дверь. Тишина.
Я босиком на холодном линолеуме, квартира пустая, чистая. Мои тапочки у двери, пальто на вешалке — одно. Прошла в ванную, сушилка пустая, полотенце на месте. На кухню — раковина чистая, стол чистый. Заварила мятный чай, села. Тишина.
Через два месяца они нашли свою квартиру на Бабушкинской. Алина позвонила, пригласила в гости. Я приехала — чисто, уютно, посуда вымыта, полотенца на местах. Костя встретил у двери в нормальных штанах:
— Здравствуйте, Тамара Александровна, проходите.
Улыбнулся криво, неуклюже, но улыбнулся. Сковородка на плите — чистая.
Алина сказала:
— Мам, он теперь моет посуду сразу, даже чашку из-под кофе.
— Надо же.
— И кроссовки ставит ровно у двери.
— Чудеса.
— Мам, это ты на него подействовала, он тебя боится.
— Не боится, Алин. Уважает. Это разные вещи.
Она помолчала, потом:
— Мам, спасибо.
— За что?
— За тысячу рублей в день. Без неё мы бы так и сидели у тебя и не поняли, что нельзя приходить в чужую жизнь с чемоданом без разрешения.
Я отпила мятного чая:
— Алин, это не чужая жизнь. Это мамина жизнь. У мамы есть границы и замок на двери. Право сказать: «позвони сначала».
Она кивнула. Мы сидели втроём на кухне — я, Алина и Костя. Немного стеснительный, но уже сам мыл чашку. Тихо. Спокойно. Как и должно быть, когда тебя не просто любят — а уважают.
