Ария, дочь Полины, сидела напротив меня за ужином и, не прикасаясь к еде, быстро строчила что-то в телефоне. Вдруг она резко поднялась, бросила гаджет на стол рядом с хлебницей и убежала в ванную. В этот же момент мой телефон завибрировал в кармане. Я достал его и увидел уведомление в Телеграме от Арии:
«Скинь 500, пж, на карту, мы в кино идем».
Я невольно усмехнулся – как подростки ленивы, что пишут сообщения человеку, сидящему в метре от них. Машинально перевел взгляд на её телефон, который она забыла заблокировать. Экран еще светился, и вверху чата черными буквами на белом фоне красовалось: «Мамин спонсор».
Кусок котлеты застрял в горле, я закашлялся и потянулся за графином воды. Я не сразу поверил глазам. Думал, может, это шутка, но нет – это был именно наш диалог. «Мамин спонсор», не «Дядя Тимур», не просто имя, а именно эта формулировка.
Полина заметила перемену в моем лице, перестала жевать салат и спросила, что случилось. А я молчал, глядя на мерцающий экран, пока он не погас.
Почему такие вещи ранят сильнее прямых оскорблений?
Мы познакомились в обычном торговом центре. Я выбирал подарок сестре, а Полина случайно подошла, чтобы посоветовать духи, хотя на самом деле там не работала. Мне было 51, ей 43, у нас обоих за плечами разводы. У неё дочь-подросток, у меня взрослый сын. Я не искал приключений, хотелось простого человеческого общения.
У меня была своя квартира, машина, небольшой бизнес по установке кондиционеров – я был финансово независим, но не миллиардер и к деньгам относился бережливо. Когда мы начали жить вместе – точнее, я стал оставаться у неё, чтобы Арии было удобно ходить в школу – я взял на себя часть расходов. Сначала продукты, потом коммуналку, затем подарки Арии: новые кроссовки, репетитор по английскому, чтобы улучшить оценки. Я делал это не для того, чтобы кого-то «купить», а потому что мне казалось, мы семья.
Ария вернулась из ванной, вытирая руки о штаны, схватила телефон и не взглянула на меня, сразу уткнувшись в экран. Внутри закипела злость, но я пытался держать лицо.
— Полин, — сказал я ровным голосом, — а ты знаешь, как я у твоей дочери в телефоне записан?
Полина подняла брови и мягко улыбнулась, от чего обычно мне тепло, но теперь стало холодно.
— Нет, — сказала она легко. — Как? «Любимый отчим»?
— «Мамин спонсор», — отрезал я, глядя ей в глаза.
Ария лишь фыркнула и вернулась к сообщениям, ожидая свои пятьсот. Я ожидал, что Полина возмутится, скажет дочери, что это неуважительно, что так нельзя. Но она рассмеялась, прикрывая рот салфеткой.
— Ой, Тимур, ну ты чего такой серьезный? — сказала она через смех. — Это же подростки, у них свой юмор. Спонсор — и спонсор, ты ж помогаешь.
Для Полины это было нормально, смешно. А я сидел и чувствовал себя идиотом, которого используют и над которым насмехаются. Получалось, что я не человек, не опора, а просто банкомат.
Я не устроил скандал. Молчаливо встал, оделся и уехал к себе, сказав, что нужно срочно проверить документы по работе. Полина удивилась, но не расстроилась, видимо, решила, что я устал. Но я думал. Лежал на диване, переваривал последние полгода. Вспоминал, как она никогда не интересовалась, устал ли я, зато спрашивала, когда получу оплату. Вспоминал, как Ария ни разу не сказала спасибо за подвоз, считая это само собой разумеющимся.
Деньги не были главной проблемой. Я могу купить шубу или свозить кого-то на море, если чувствую отдачу и уважение. Но «Мамин спонсор» — это приговор. Всё, что я вкладывал: разговоры, поездки, совместные дела — было односторонней игрой. Полина, видимо, сама формировала такое отношение, обсуждала меня с дочерью и подругами: «Вот, спонсор приехал, деньги дал». Уважение отсутствовало.
На следующий день я принял решение: не уходить сразу, а провести эксперимент. Я решил убрать финансовую составляющую и оставить только необходимый минимум, чтобы понять, что останется от отношений.
Через два дня я вернулся, как ни в чем не бывало. Полина встретила меня у двери, чмокнула в щеку и сразу начала рассказывать, что микроволновка сломалась, и уже выбрала новую модель за пятнадцать тысяч.
— Посмотрим, — уклончиво сказал я и прошел на кухню.
Вечером поехал в магазин. Вместо привычной тележки с деликатесами и дорогими продуктами я взял базовый набор: картошку, морковь, лук, молоко, яйца, хлеб, курицу и пачку гречки. Никаких йогуртов по 50, пирожных и вина.
Когда я раскладывал продукты на столе, Полина с недоумением смотрела:
— А что, сыра нет? — спросила она. — Я же просила вкусный творог на завтрак.
— Денег сейчас впритык, — спокойно ответил я. — На работе временные трудности, придется пару месяцев экономить. Но не переживай, голодными не останемся.
Полина промолчала, сжав губы тонкой ниткой. Вечер прошел в напряженном молчании. Ария зашла на кухню, открыла холодильник, постояла минуту и ушла к себе, не говоря ни слова.
Когда привычный поток денег прекращается
Начался самый острый и неприятный этап моего эксперимента, наблюдать за которым было сродни вскрытию нарыва — видно всё, что накопилось внутри, и это не слишком приятно. На третий день Ария подошла ко мне с просьбой дать денег на маникюр — она давно привыкла, что я выполняю её желания без возражений.
— Слушай, Арь, — спокойно сказал я, не отрываясь от телевизора. — Мы же с мамой договорились: режим жесткой экономии. Маникюр — это не жизненно важная вещь. Сделай сама, дома лак же есть.
Она застыла, уставившись на меня глазами, полными изумления.
— В смысле? — протянула она. — У всех в классе гель-лак, а я что, буду отставать?
— Почему отставать? — удивился я. — Просто ухоженные ногти. Подрастёшь, заработаешь и будешь делать хоть каждый день. А сейчас лишних денег нет.
Ария фыркнула, развернулась и убежала к матери. Через пять минут появилась Полина, уже с нотками претензии в голосе.
— Тимур, что это за отношение? Ребенку на маникюр жалко? Это же копейки. Она теперь плачет.
— Полин, — устало сказал я, — это не копейки, а две тысячи рублей. У меня их нет на такие пустяки. На еду есть, коммуналку оплатил, интернет оплатил. Всё остальное — это роскошь, которую мы пока не можем себе позволить. У тебя есть зарплата, если так важно — помоги сама.
Полина, работая администратором в салоне красоты, получает около пятидесяти тысяч. Эти деньги она тратила исключительно на себя: косметику, одежду, встречи с подругами. Мои деньги были частью совместного бюджета, а её — личные.
— Ты же знаешь, что зарплата только через неделю! — возмутилась она. — И вообще, что за тон? Ты нас куска хлеба лишаешь?
— Никого не лишаю, — спокойно ответил я. — Продукты в холодильнике, ешьте сколько хотите. Я перестал быть спонсором, я просто живу с женщиной. Или тебе нужен только спонсор?
Она смутилась, вспомнив разговор про телефон, замолчала и ушла в спальню. Той ночью мы спали спиной друг к другу, и я ощущал, как от неё исходит раздражение.
Прошла неделя. Атмосфера в квартире стала невыносимой. Ария перестала со мной здороваться, проходила мимо, уткнувшись в телефон. Я понимал: для неё я теперь враг номер один, жадный и злой, лишивший её привычных удовольствий. Полина же разговаривала сквозь зубы, перестала готовить мои любимые блюда, варила простые макароны и демонстративно ставила кастрюлю на стол: мол, ешь, раз денег не даю.
Я наблюдал и понимал, что опасения оправдались. Как только исчезла функция «давать деньги», исчезла и видимость семьи. Я стал лишним, неудобным, раздражающим элементом их квартиры. Я больше не приносил пользы, а просто занимал место и потреблял воздух. Никто не спрашивал, как у меня дела, нужна ли мне поддержка, если возникают трудности в бизнесе.
Вчера я пришёл с работы пораньше, хотел сделать сюрприз, купил торт, надеясь на вечер чая и разговор. Открываю дверь, а Полина громко говорит по телефону на кухне:
— Да вообще офигел, Лен! Вторую неделю ни копейки не даёт, говорит, трудности. А сам на машине ездит, бензин есть. Жмот натуральный. Я ему говорю про микроволновку, а он мне про гречку. На фиг мне такой мужик нужен, если толку от него ноль? Думаю, может, выгнать его, пусть в своей квартире сидит, а я найду нормального.
Я стоял с тортом в руках, слушал и понимал, что эксперимент завершён. Выводы ясны. Тихо поставил торт на тумбочку, развернулся и вышел, аккуратно закрыв дверь.
Сел в машину, завёл двигатель, но никуда не поехал. Сижу во дворе, смотрю на окна четвёртого этажа, где горит свет. Там, наверное, Полина увидит торт, догадается, что я приходил. Начнёт звонить, выдумывать оправдания, или нет.
Возможно, она обрадуется, что «жмот» сам ушёл и не устроил сцену расставания. Мои вещи остались там, но видеть их лица сейчас совершенно не хочется. Скорее всего, попрошу друга заехать и забрать.
Противно осознавать, что в пятьдесят с лишним лет я так ошибся в людях, позволял собой пользоваться, закрывал глаза на очевидное. С другой стороны, хорошо, что надпись «Мамин спонсор» всплыла сейчас, через полтора года, а не через десять.
А вы как считаете: я перегнул с проверкой или поступил правильно? Возможно ли построить нормальные отношения, если женщина с ребёнком?
