Говорят, к сорока годам женская жизнь входит в режим автопилота. Быт выстроен, карьера более-менее устоялась (у меня — кресло руководителя логистического отдела), за плечами может быть развод, а в голове — четкое понимание: сказочных принцев не бывает. Есть только уставшие мужчины с кредитами, алиментами и ворохом хронических болячек.
Я давно смирилась с мыслью, что мое «личное счастье» осталось в какой-то другой эпохе, пока в нашем офисе не появился Никита. Ему было всего двадцать три. Он пришёл стажёром в IT — высокий, слегка небрежный, с постоянно растрёпанными волосами и удивительно живыми глазами. В них не было привычного для молодых страха перед начальством, наоборот — любопытство и интерес к жизни.
Наши отношения начались не с фейерверка, а с разговоров. Случайная встреча в курилке (я туда выходила просто подышать), затем пересечение на корпоративе. И вдруг выяснилось, что этот «мальчишка», как я сначала его называла про себя, читает больше книг, чем большинство моих ровесников. Он говорил спокойно, вдумчиво, без той усталой желчи, которая так часто сопровождает мужчин моего поколения.
Когда он впервые предложил выпить кофе, я не удержалась от смеха:
— Никита, я старше тебя на семнадцать лет. У меня сын — школьник. Ты вообще понимаешь, что говоришь?
Он посмотрел на меня внимательно и ответил без тени смущения:
— А разве в паспорте есть строчка, где написано, с кем можно пить кофе, а с кем нельзя?
Через три месяца мы уже жили вместе. Я держала это в тайне: от коллег, от подруг (которые бы точно сочли меня сумасшедшей) и, прежде всего, от родителей.
Мой отец, Валерий Петрович, отставной полковник, человек жестких правил и прямолинейного мышления, такого бы не принял. В его мире существовали только «правильно» и «неприлично», а женщина с молодым мужчиной автоматически попадала в категорию морально падших.
Но секреты не живут вечно. Приближался отцовский юбилей — семьдесят лет. Ожидался полный сбор семьи: тёти, дяди, племянники. Я собиралась прийти одна, но Никита был непреклонен.
— Марина, я не хочу быть твоей тайной. Я тебя люблю. Если у нас всё по-настоящему, я должен познакомиться с твоими родными. Я справлюсь, честно.
Я уступила. Наверное, где-то внутри мне самой хотелось верить, что близкие увидят в нём не возраст, а человека. Это было наивно.
Знакомство напоминало допрос. Мы вошли в гостиную, где уже собрались родственники, и в комнате повисла напряжённая тишина.
— Папа, мама, это Никита. Мой… мой молодой человек, — выдавила я.
Отец медленно встал из-за стола, оценивающе осмотрел Никиту — джинсы, кеды, современная стрижка.
— Молодой человек? — переспросил он с холодной усмешкой. — А в каком классе учится твой «молодой человек»?
Кто-то хихикнул. Мне стало жарко.
— Валерий Петрович, мне двадцать три. Я работаю ведущим разработчиком, — спокойно сказал Никита и протянул руку. Отец демонстративно её проигнорировал.
— Двадцать три… А Марине сорок, — повысил голос отец. — Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Ты альфонс? Квартиру ищешь? Или тебе материнской ласки недодали?
— Папа, хватит! — не выдержала я.
— Хватит?! — он ударил кулаком по столу, и хрусталь жалобно зазвенел. — Я не собираюсь молчать! Ты позоришь семью! Он тебе в сыновья годится! Люди смеяться будут! Ты чем думала? У него ещё молоко на губах, а ты тащишь его в дом, на мой юбилей! Вон! Оба!
Маме стало плохо, она тихо плакала в стороне. Тётки шептались. Никита побледнел, но остался удивительно спокойным. Он не оправдывался и не спорил — просто взял меня за руку.
— Пойдём, Марина. Нам здесь не рады. Валерий Петрович, с днём рождения. Здоровья вам.
Мы уехали. В машине я рыдала, а Никита гладил меня по голове и уверял, что всё наладится. Но я слишком хорошо знала отца. Для него это была точка. Семья от меня отвернулась.
Прошла неделя. Мы не общались. Мама звонила тайком, плакала, умоляла «одуматься и бросить мальчика», чтобы восстановить мир с отцом.
А в четверг произошло плохое…
Мне позвонила мама. В трубке ее голос дрожал и срывался, будто она вот-вот расплачется.
— Марина! Случилось страшное! Отца парализовало… Не совсем, но ноги отказали, спина… Он даже подняться не может! Приехала скорая, сказали — позвоночная грыжа, сильное защемление. Нужна срочная операция, иначе он может остаться инвалидом навсегда!
— Так везите его в больницу! — закричала я, не помня себя.
— Куда?! Нас привезли в дежурную, положили прямо в коридоре. Говорят — нет квот, нет хирургов, ждите неделю, пока дойдет очередь. А ему невыносимо больно! Он кричит! Врач сказал, что нужна операция по новой технологии, микрохирургия. В нашем городе это делает только один профессор, в областной клинике. Но к нему запись на полгода вперед! Мы готовы платить, но туда и за деньги не попасть! Марина, умоляю, придумай что-нибудь, у тебя же есть связи!
Я начала обзванивать всех подряд. Подняла на уши знакомых, коллег, бывших одноклассников, врачей из частных клиник. Но везде слышала одно и то же — отказ.
— К Разумовскому? К нему лично? — усмехались в трубку. — Девочка, да к нему сам губернатор в очереди стоит. Это легенда нейрохирургии. Он и за деньги не возьмет, у него график расписан по минутам. Ждите квоту и молитесь.
Я сидела на кухне, уткнувшись лицом в ладони. Отчаяние было густым, липким, почти осязаемым. Мой отец — сильный, упрямый, всегда уверенный в себе — лежит на каталке в больничном коридоре и, возможно, больше никогда не сможет ходить.
В кухню зашел Никита, наливая себе воды. Он сразу понял, что со мной что-то не так.
— Что случилось?
Я сбивчиво, сквозь слезы, рассказала все. Грыжа. Секвестрация. Нужен профессор Разумовский. Срочно. Иначе паралич. Шансов почти нет.
Никита помолчал несколько секунд.
— Разумовский… Виктор Сергеевич? Из областной нейрохирургии?
— Да, — всхлипнула я. — А ты откуда знаешь?
— Дай мне пять минут.
Он вышел на балкон с телефоном. Я даже не обратила внимания. Ну кому может позвонить двадцатитрехлетний парень? Пожаловаться маме? Друзьям по играм?
Через три минуты он вернулся.
— Собирайся. Поехали к отцу в больницу.
— Зачем? Смотреть, как он мучается? Я не выдержу…
— Поехали. Через час там будет Разумовский. Он лично проведет операцию. Санитары уже переводят твоего отца в реанимобиль — его повезут в областную клинику.
Я уставилась на него, как на безумного.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь? Какой Разумовский? Кто ты такой, чтобы он…
— Марин, поехали. Потом все объясню.
Никита все решил за всех.
Когда мы примчались в ту самую «обычную» больницу, там творился настоящий переполох. Главврач собственной персоной носился вокруг каталки с моим отцом.
— Валерий Петрович, потерпите, сейчас поедем в лучшие условия. Виктор Сергеевич уже ждет, операционная готова. Как же вы сразу не сказали, что вы… кхм… особенный пациент?
Отец, бледный от боли, лежал на каталке. Увидев меня, он попытался улыбнуться. Потом его взгляд упал на Никиту за моим плечом — лицо отца исказилось.
— Опять ты… Пришел позлорадствовать?
— Нет, Валерий Петрович, — спокойно ответил Никита. — Я пришел проконтролировать перевозку.
В этот момент подбежал молодой врач с папкой документов. Он обратился не ко мне и не к отцу, а к Никите.
— Никита Андреевич, все готово. Машина класса «А» у входа. Виктор Сергеевич просил передать, что он у вас в долгу за ту помощь… вы понимаете, это крайне серьезно.
— Понимаю, — кивнул мой «студент». — Спасибо, что сработали быстро. Я ему перезвоню.
Отец смотрел на происходящее с приоткрытым ртом. Мама, подбежавшая следом, застыла рядом.
Главврач, суетясь, спросил Никиту:
— Мы можем выезжать? Вы будете сопровождать?
— Да. Мы с Мариной поедем следом.
Операция длилась четыре часа. Все это время мы сидели в холле элитной клиники. Я смотрела на Никиту и словно видела его впервые. Где тот мальчишка в кедах? Рядом был спокойный, жесткий, уверенный мужчина, который за один звонок перевернул реальность ради человека, выгнавшего его из дома всего неделю назад.
— Как? — тихо спросила я.
— Два года назад я писал софт для сложного медицинского оборудования, которое закупила эта клиника, — просто ответил он. — Была проблема с интеграцией: аппаратура за миллионы долларов не работала. Никто не мог разобраться. Разумовский тогда был в отчаянии — операции срывались. Я жил там почти неделю, переписал код, все запустил. Тогда он сказал: «Никита, если тебе или твоим близким когда-нибудь понадобится помощь — звони в любое время». Сегодня я позвонил.
Он все понял.
Операция прошла успешно. Через три дня отец уже встал на ноги.
Когда мы пришли к нему в палату перед выпиской, Валерий Петрович сидел на кровати. Он выглядел уставшим и постаревшим, но взгляд был ясным.
— Никита, — позвал он. Голос дрогнул. — Подойди.
Никита подошел.
— Врачи мне все рассказали. Сказали, если бы не тот звонок, я бы сейчас… — отец замолчал, подбирая слова. Полковнику было тяжело признавать ошибки. — Я тогда много лишнего сказал. Про возраст, про молоко на губах. Был неправ. Ты мужик. Настоящий. Не каждый взрослый способен решить такие вопросы, как ты. Спасибо тебе. За мои ноги. И за мою дочь.
Он протянул руку — крепкую, сильную ладонь. Никита пожал ее.
— Выздоравливайте, Валерий Петрович. Нам еще на рыбалку ехать, вы обещали показать место, где щука берет.
Я стояла в дверях и плакала. Именно тогда я поняла: возраст — это всего лишь цифры в паспорте. Моему мужчине было двадцать три, но в тот день он оказался самым взрослым из нас всех.
