Людмила Павловна была женщиной, которую годы лишь украшали, придавая её образу изысканность и внутреннюю силу.
Она была вдовой уже пять лет. Рана от утраты давно затянулась, дети — сын и дочь — разлетелись по своим семьям, и шестьдесят лет Людмила проводила одна в уютной, заботливо обставленной «двушке». Одиночество её не тяготило: она ходила в бассейн, посещала выставки и даже освоила искусство приготовления французских макаронс, которые раньше видела только в витринах кондитерских.
Но, как известно, человеку нужен человек. Хотелось иметь с кем обсудить новости, пожаловаться на погоду или просто молча смотреть сериал вместе, чувствуя чужое присутствие рядом.
Василий Петрович вошёл в её жизнь словно герой старого кино. Они встретились на танцевальной площадке для людей «за…». Он пригласил её на вальс, не наступил на ногу — что было редкостью, и весь вечер осыпал комплиментами, отчего щеки Людмилы приятно розовели, ведь она давно не получала такого внимания.
Ему было шестьдесят семь лет, седовласый, подтянутый, в отглаженной рубашке. Он выглядел интеллигентом старой закалки, рассказывал, что всю жизнь работал инженером, тоже вдовец, живёт с дочерью и её семьёй.
— Ты, Людочка, удивительная женщина, — говорил он, провожая её до подъезда. — Редкая. Сейчас таких уже не делают.
Роман развивался стремительно, но целомудренно: прогулки, кафе, мороженое, долгие разговоры по телефону. Василий был внимателен, никогда не жаловался на здоровье и не просил в долг, что было для Людмилы важным знаком уважения.
И вот, спустя месяц, наступил момент, которого она ждала с лёгким трепетом. Василий пригласил её к себе на ужин — познакомиться с дочерью.
— Дочка моя, Наденька, очень хочет тебя увидеть, — мягко сказал он. — Я столько о тебе рассказывал. Приходи, посидим по-семейному.
Людмила готовилась, словно школьница к выпускному: сделала укладку, надела лучшее платье, которое только имела.
Квартира Василия оказалась просторной «трешкой» в сталинском доме с высокими потолками, лепниной, запахом старых книг и лёгким ощущением напряжения.
Дверь открыла Надежда. Ей было тридцать, но выглядела старше. Крупная, с волевым подбородком и взглядом опытного, оценочного характера, словно товаровед, проверяющий партию просроченных консервов.
— Здравствуйте, — сухо сказала она, даже не улыбнувшись. — Проходите. Папа сейчас выйдет, он уже третий час выбирает галстук.
Людмила вручила пирог, который пекла целое утро. Надежда приняла его с видом, будто держала в руках крысу, и прошла в гостиную.
Стол был накрыт богато: хрусталь, салаты, горячее. Видно было, что постарались. Василий вышел из спальни сияющий, сразу бросился ухаживать за гостьей:
— Людочка, присаживайся сюда. Наденька, положи гостье оливье.
Ужин начался прилично. Говорили о погоде, ценах, событиях. Надежда в основном молчала, медленно пережёвывая мясо и внимательно сверля Людмилу взглядом.
Людмиле становилось неуютно. Она ощущала себя словно лот на аукционе.
Когда горячее было съедено и Василий разлил чай, Надежда отложила вилку, вытерла губы салфеткой и, глядя прямо в лицо Людмиле, спросила:
— Людмила Павловна, а скажите, какая у вас квартира?
Людмила вздрогнула, закашлялась чаем. Вопрос прозвучал настолько неожиданно и неподходяще, что ей показалось, будто спросили о чём-то совсем личном.
— Простите? — переспросила она, не веря своим ушам.
— Квартира, — повторила Надежда с нажимом. — Собственность? Метраж? Район? Этаж?
Василий Петрович словно сжался в размерах, уткнувшись носом в чашку, делая вид, что там происходит что-то крайне занимательное.
— Ну… Двухкомнатная, — растерянно ответила Людмила. — На проспекте Мира. А почему вы спрашиваете? Это как-то связано с ужином?
Надежда откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди:
— Самое прямое, Людмила Павловна. Мы же взрослые люди, давайте без романтических вздохов. Я должна знать условия.
— Какие условия? — перевела взгляд с дочери на отца Людмила, но Василий Петрович продолжал изучать узор на скатерти, будто там скрывалась важная тайна.
— Условия содержания, — отчеканила Надежда. — Я папу отдаю под вашу опеку. Хочу быть уверена, что ему будет комфортно, что о нём будут заботиться, что район тихий, поликлиника рядом. Папе нужен покой и диетическое питание.
Людмила поставила чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал в тишине как отдалённый гонг.
— В смысле «отдаёте под опеку»? — медленно, по слогам переспросила она. — А кто сказал, что я его беру?
Надежда искренне удивилась, даже приподняла брови:
— Как это? Вы же пришли на ужин. Папа всё время о вас говорит… А раз вы пара, то жить вместе логично, нет?
— Допустим, — осторожно проговорила Людмила. — Но месяц — это маловато для совместной жизни. И почему вы решили, что ваш отец должен жить у меня?
— А как иначе? — Надежда стала загибать пальцы, считая аргументы. — У нас, конечно, трёшка, но я живу с мужем и двумя подростками. Папе тяжело с шумом. Ему нужен покой. А у вас — двушка, вы одна. Идеальный вариант.
Говорила она так обыденно, словно речь шла о временной передержке кота.
— Я думала, вы обрадуетесь, — продолжила Надежда, видя молчание Людмилы. — Мужчина в доме. Мелкие бытовые задачи. Мне разгрузка: готовка на пятерых, стирка, уроки.
— И ещё папа с его давлением и капризами. Вам тоже неплохо: пенсию его не трону. Он неприхотливый, так что останется больше для вас.
Людмила перевела взгляд на Василия:
— Вася, а ты что молчишь? — тихо спросила она. — Ты тоже считаешь, что меня нужно «передать» как бандероль, чтобы Надежде легче жилось?
Василий поднял глаза. В них была такая тоска и покорность, что Людмиле стало страшно.
— Людочка, — промямлил он. — Надя просто переживает. У нас тесновато, мальчишки шумят, а у тебя тихо, хорошо.
Внутри всё кипело. Она думала, что это роман, внимание, интерес. А оказалось — кастинг на роль бесплатной сиделки с проживанием.
— Знаете что, — Людмила встала. — Спасибо за ужин. Оливье был вкусный.
— Вы куда? — нахмурилась Надежда. — Мы ещё не обсудили детали. Когда переезд? Вещей немного, но любимое кресло нужно перевезти.
Людмила взглянула на эту сильную, прагматичную женщину, которая распорядилась судьбой отца словно старым диваном:
— Надежда, — голос Людмилы звучал как сталь. — Я ищу мужчину для радости, а не для решения ваших бытовых проблем. Я не филиал дома престарелых.
Она повернулась к Василию:
— А тебе, Вася, мне сказать нечего. Мужчина, который позволяет дочери так распоряжаться тобой, мне не нужен.
— Но Людмила… — попытался было Василий, но Надежда прижала его рукой, усадив обратно.
— Да сиди, пап! — рявкнула она. — Ну и зря. Папа золотой, пенсия хорошая. Не хотите — другая найдётся. Очередь из одиноких женщин стоит.
Людмила вышла в прихожую, быстро оделась. Руки дрожали, пуговицы на пальто упорно не застёгивались. Из гостиной раздавался монотонный голос Нади:
— … я же говорила, они все такие. Им только деньги нужны и развлечения. Никакой ответственности. Пап, мы тетю Валю из второго подъезда позовем, она давно на тебя смотрит.
Людмила шла к метро и думала: «Слава Богу, что всё выяснилось сейчас, за ужином, а не через полгода, когда я уже бы прикипела душой».
Квартирный вопрос, как говорил классик, портит людей. Дети хотят пожить «для себя», выпихивая родителя к «хорошей женщине» на старость. Это удобно, выгодно, практично.
И, к сожалению, многие соглашаются — страшно одной, «хоть какая-то да своя», жалко.
А вы как считаете? Правильно ли поступила Людмила, уйдя? Или стоило пожалеть мужчину и принять его, ведь он ни в чём не виноват, а дочь такая?
