Мы с Наташей встретились почти два десятка лет назад — девятнадцать лет пролетели, как один миг. Мне тогда исполнилось тридцать, ей было двадцать пять. Она трудилась бухгалтером в фирме, куда я пришёл устраиваться. Спокойная, красивая, с мягким взглядом и тихой улыбкой. Любовь накрыла не сразу — она подкрадывалась медленно, как утренний свет. Спустя год мы расписались, а ещё позже на свет появился Артём.
В начале семейной жизни я был совсем другим. Я возвращался с работы вовремя, мы ужинали вдвоём, по выходным бродили по паркам, ездили на дачу к её родителям. Между нами была близость — живая, настоящая. Я часто вспоминал отца, который вечно пропадал на работе, и мать, видевшую его лишь по праздникам, и твердил себе: «Со мной такого не будет».
Стало. Причём настолько незаметно, что я понял это слишком поздно.
Рутина: трясина, в которую я зашёл сам
Где-то к две тысячи семнадцатому я начал задыхаться. Не из-за Наташи, не из-за сына и даже не из-за семьи. Меня душила однообразная, предсказуемая жизнь.
Утро выглядело одинаково: завтрак, поцелуй в щёку, работа. Вечер — ужин, телевизор, сон. Выходные — супермаркет, уборка, изредка кино. Недели сменяли месяцы, месяцы — годы. Я просыпался с чётким пониманием, что будет дальше. Каждый шаг был расписан заранее.
Наташа предлагала:
— Игорь, может, выберемся в отпуск? К морю или в горы?
— Некогда, проект горит.
— Тогда давай в ресторан в субботу?
— Я устал, лучше дома.
— Может, друзей позовём?
— Каких друзей? У меня нет времени.
Я собственными руками перекрыл все выходы из этой серости, а потом жаловался, что мне нечем дышать. Абсурд, правда?
Первый раз: точка отсчёта
Её звали Лена. Она была менеджером из соседнего отдела, ей было двадцать восемь, замужем она не была. Мы пересеклись на корпоративе в декабре две тысячи восемнадцатого. Она смеялась над моими шутками, легко касалась моей руки и смотрела так, будто кроме меня в зале никого нет.
После праздника я подвёз её домой. Она предложила зайти на кофе. Я прекрасно понимал, что речь не о кофе. И всё равно согласился.
Домой я вернулся около трёх ночи. Наташа не спала, сидела на кухне.
— Где ты был?
— Засиделись с коллегами. Отмечали завершение проекта.
Она долго и внимательно смотрела на меня. Я был уверен, что она чувствует чужой аромат, видит следы помады. Но она лишь молча кивнула и ушла в спальню.
Я остался стоять в коридоре с мыслью: «Она поверила. Или сделала вид». И мне стало легче. Именно это и оказалось самым страшным — то, что мне стало легче.
Как привычка превратилась в двойную жизнь
После Лены появилась Оксана. Потом Марина. Затем женщина из спортклуба, имя которой я так и не запомнил. Мне была не нужна любовь — я искал подтверждение того, что ещё жив. Что моя жизнь — не просто череда завтраков и снов, а нечто большее.
Каждая новая связь давала всплеск адреналина. Тайные встречи, переписки, которые я стирал сразу после прочтения, ложь, становившаяся всё изощрённее. Это напоминало зависимость: чем больше получаешь, тем сильнее хочется.
Работа стала идеальным прикрытием. Я действительно много работал — руководил проектным отделом в строительной компании, отвечал за сроки, летал в командировки. Но к реальным переработкам добавлялись вымышленные. «Совещание затянулось», «Клиент прилетел из Москвы», «Срочный звонок из головного офиса».
Наташа верила. Или делала вид, что верит. Я так и не понял, где проходила эта грань.
Сын, которого я почти не знал
Артём рос, пока я бегал за иллюзиями. Семь лет, восемь, десять. Школа, секция плавания, первая симпатия к девочке из параллельного класса. Обо всём этом я узнавал со слов Наташи — урывками, между командировками и «задержками».
Два года назад Артём вдруг спросил:
— Пап, а ты меня любишь?
Я растерялся:
— Конечно, сын. Почему ты спрашиваешь?
— Потому что ты со мной никогда не разговариваешь. Только «привет» и «спокойной ночи». Как будто я тебе чужой.
Мне стало стыдно — по-настоящему, до жжения в лице. Я пообещал себе, что всё изменю, что буду чаще рядом, что стану нормальным отцом.
А через неделю познакомился с Викторией — разведённой, тридцати пяти лет, с двумя детьми. И всё закрутилось заново.
Обещания, которые даёшь себе в три часа ночи, почему-то почти никогда не сбываются.
День, когда всё рухнуло
Три месяца назад Наташа нашла мой второй телефон. Тот самый, предназначенный для «особых» контактов. Она не закатила сцену, не кричала и не била посуду.
Она просто положила его на кухонный стол и сказала:
— Я всегда знала.
— Знала что?
— Всё. С самого начала. С той самой декабрьской ночи, когда ты вернулся и от тебя пахло чужими духами.
Я не нашёлся, что ответить. Она говорила дальше, ровно, без надрыва:
— Я надеялась, что это закончится. Что ты нагуляешься и вернёшься домой. Думала — кризис, временное помутнение. Ждала год, второй, третий. Терпела. Делала вид, что не замечаю. Ради Артёма, ради семьи, ради наших девятнадцати лет вместе.
— Наташа, я…
— Не надо. Я не хочу слышать оправданий. Мне сорок четыре. Я отдала тебе лучшие годы, родила сына, вела дом, ждала тебя ночами. А ты в это время спал с менеджерами и фитнес-тренерами.
Она не плакала. Говорила спокойно, почти отстранённо. И в этом спокойствии было больше боли, чем в любом крике.
Три месяца: шанс, который я не удержал
После этого разговора Наташа дала мне три месяца.
— У тебя есть время доказать, что семья для тебя важна. Если за три месяца ничего не изменится — я уйду.
Я клялся, что всё исправлю. Первые пару недель действительно старался: возвращался вовремя, ужинал дома, делал с Артёмом уроки. Наташа смотрела настороженно, но я видел — она очень хочет мне поверить.
А потом позвонила Виктория. Сказала, что скучает. Что ей плохо без меня. Что она готова ждать.
И я снова сорвался.
Сначала один раз — «просто встретиться и поговорить». Потом второй — «ей тяжело, нужно поддержать». Потом третий, четвёртый, пятый. Я опять стал приходить за полночь и снова врать про совещания и командировки.
Наташа ничего не спрашивала. Она просто отсчитывала дни.
Вчера: чемоданы и тишина
Вчера утром я проснулся от звука, которого не слышал много лет, — от полной тишины. Обычно по утрам Наташа готовила завтрак, Артём собирался в школу, бубнил телевизор. А тут — пусто.
Я вышел в гостиную и увидел у двери два чемодана. Наташа стояла в пальто, Артём сидел на диване с рюкзаком.
— Что происходит?
— Мы уезжаем. К маме.
— Наташа, подожди, давай поговорим.
— О чём, Игорь? Я дала тебе три месяца. Ты потратил их на очередную женщину. Нам больше не о чем говорить.
Артём поднялся и посмотрел на меня. В его взгляде не было злости — только усталость. Усталость двенадцатилетнего ребёнка от собственного отца.
— Пап, ты нас не любишь. Ты любишь только себя.
Эти слова ударили сильнее любой пощёчины. Я хотел возразить, объяснить, сказать, что люблю их, что просто запутался. Но горло сжалось, и ни одного слова я так и не выдавил.
Наташа вызвала такси. Они вышли. Я остался стоять в дверях и смотрел, как машина с моей семьёй исчезает за поворотом.
Сейчас: пустота и вопросы
Прошли сутки. Я сижу на кухне и смотрю на стол, за которым мы ещё недавно завтракали втроём. Кружка Артёма с Человеком-пауком стоит в сушилке — он забыл её взять. Тапочки Наташи остались у дивана. Везде следы жизни, которая была здесь буквально вчера.
Я пытаюсь понять, где именно всё сломалось. В какой момент я решил, что рутина — это приговор, от которого нужно спасаться бегством? Когда впервые перешёл черту? Когда перестал видеть в Наташе женщину и начал воспринимать её просто как «жену» — функцию, обязанность, фон?
Сегодня утром написала Виктория: «Теперь мы можем быть вместе». Я не ответил. Потому что вдруг понял страшную вещь: она мне не нужна. Никогда не была нужна. Ни она, ни Марина, ни Оксана, ни та женщина из фитнес-клуба. Все они были лишь способом убежать от самого себя. А от себя, как оказалось, не убежишь.
Мне сорок девять. У меня есть квартира, машина, хорошая работа. И пустой дом, в котором больше не живёт моя семья.
Что я хочу сказать тем, кто читает это
Если вам кажется, что рутина — это тюрьма, из которой нужно вырваться любой ценой, остановитесь. Рутина — не тюрьма. Это фундамент. Совместные завтраки, вечерние разговоры, обычные выходные — это не скука. Это и есть жизнь. Единственная и невосполнимая.
Я бежал от рутины шесть лет. Искал адреналин, страсть, острые ощущения. И понял: всё это — пустота. Мыльный пузырь, который лопается, оставляя после себя только грязь и пепел.
Наташа была рядом девятнадцать лет. Готовила ужины, стирала рубашки, ждала меня по ночам. А я в это время искал «настоящую жизнь» в чужих постелях.
Теперь у меня есть свобода, о которой я так мечтал. И эта свобода пахнет одиночеством.
Заслуживаю ли я прощения — или Наташа правильно сделала, что ушла? Как объяснить двенадцатилетнему сыну, что отец его любит, если все мои поступки говорили об обратном? Рутина разрушает отношения — или мы сами уничтожаем их, убегая от неё?
