Ира вошла в квартиру своим ключом, по привычному алгоритму: сначала слегка приподняла ручку, потом плавно провернула до тихого щелчка, чтобы замок не выдал её присутствие. Этот автоматизм тянулся ещё с тех времён, когда она возвращалась после ночных дежурств из больницы и старалась не разбудить спящего мужа.
В прихожей витал чужой аромат.
Не навязчивый и не резкий — дорогой, выверенный, с мягкой бархатной смесью ванили и пачули. Ира замерла, так и не опустив сумку, которая тянула руку вниз. Внутри лежали мокрые купальники, санаторные шлёпки и несколько нераскрытых журналов. Она словно забыла, что их можно поставить на пол.
Из кухни доносились голоса.
Один — мужской, низкий, до боли знакомый, отдающийся дрожью где-то под рёбрами. Второй — женский, тёплый, чуть хрипловатый, словно его обладательница только проснулась и ещё не сделала первый глоток утреннего кофе.
Ира шагнула вперёд. Потом ещё раз. Коридор неожиданно вытянулся, будто стал длиннее, чем был всегда.
Она остановилась в кухонном проёме.
На женщине был её халат — тёмно-вишнёвый, с крошечными белыми ромашками по краю. Тот самый, купленный в Турции год назад, когда Ира, надев его прямо в примерочной, сказала продавщице: «Берём, бирку не снимайте». На ней он сидел свободно — рукава закрывали кисти, подол почти касался щиколоток. На этой женщине халат выглядел иначе: короче, точнее, почти интимно, словно его подгоняли именно под эту фигуру.
Женщина стояла к двери спиной и помешивала что-то на сковороде. Алексей сидел за столом в своей привычной серой футболке и смотрел на неё так, как не смотрел на Иру уже несколько лет — спокойно, с мягкой улыбкой и ощущением абсолютного права быть здесь и сейчас.
— Лёш, — негромко сказала Ира.
Он вздрогнул — не резко, но заметно. Чашка в его руке качнулась, и несколько капель кофе расплескались по столу.
Женщина обернулась первой.
На вид ей было лет тридцать пять, может, чуть больше. Короткие тёмные волосы были слегка растрёпаны, будто она только что провела по ним рукой. Очень светлая кожа, почти фарфоровая, несколько веснушек на переносице, которые с близкого расстояния, наверное, складывались в тонкий узор. Серо-зелёные глаза смотрели внимательно и спокойно. Она не вскрикнула, не уронила лопатку — просто окинула Иру долгим, оценивающим взглядом, каким обычно смотрят на человека, о котором уже многое известно.
— Ты рано, — произнёс Алексей.
Это были его первые слова. Не «прости» и не «ты всё неправильно поняла», а именно: «Ты рано».
Ира почувствовала, как внутри что-то медленно, с хрустом, ломается.
— На три дня раньше, — ответила она ровно. Слишком ровно. — Реабилитацию закончили раньше. Врач сказал, что я справилась.
Она опустила сумку на пол. Раздался глухой удар.
Женщина выключила плиту, аккуратно положила лопатку на край сковороды и повернулась к Ире лицом.
— Меня зовут Катя, — сказала она спокойно, без улыбки и без попытки пожать руку.
Ира перевела взгляд на мужа.
— Это… давно?
Алексей сначала посмотрел в сторону, потом снова на неё — уже прямо.
— Пять месяцев.
Пять месяцев. В голове Иры быстро перелистнулся календарь. Выходило, что всё началось где-то в июне. В июне она ещё тянула его по выходным на озеро, они жарили мясо, он фотографировал её на фоне заката и говорил, что она самая красивая женщина на свете. В июне.
— И ты… — Ира на секунду запнулась, — приводил её сюда? В нашу квартиру?
— Нет, — слишком поспешно ответил он. — Только последние две недели. Пока ты была в санатории.
Катя молчала. Она стояла, опираясь бедром о столешницу, и смотрела в сторону, будто сознательно оставляя им пространство для разговора.
Иру накрыла внезапная тошнота. Не столько от ревности, сколько от образов: чужая женщина в её халате варит кофе в её кофеварке, моет тарелки её губкой, спит на её стороне кровати.
— Сними халат, пожалуйста, — сказала Ира.
Голос дрогнул лишь на последнем слове.
Катя не стала возмущаться. Не сказала ни «теперь это моё», ни «ты не имеешь права». Молча развязала пояс, сняла халат с плеч и аккуратно перекинула его через спинку стула. Под ним оказались обычная чёрная майка и серые спортивные шорты — самая простая домашняя одежда. От этой обыденности стало только тяжелее.
— Я сейчас уйду, — спокойно сказала Катя. — Соберу свои вещи.
— Нет, — неожиданно произнёс Алексей. — Подожди.
Он поднялся, и стул с неприятным звуком скользнул по линолеуму.
— Ира, нам нужно поговорить.
— Мы уже говорим, — ответила она. — Ты сказал «пять месяцев». Для меня этого достаточно.
— Всё сложнее.
— И как же?
Он замолчал, а потом, глядя ей прямо в глаза, выдохнул:
— Я её люблю.
У Иры буквально ушла почва из-под ног. Не образно — по-настоящему. Она вцепилась рукой в дверной косяк, чтобы не упасть.
Катя шагнула вперёд.
— Я не хотела, чтобы ты узнала так.
— А как ты себе это представляла? — Ира посмотрела на неё прямо. — Чтобы я вернулась в воскресенье и застала вас за совместным завтраком? Или чтобы он пришёл и сообщил: «Нам надо расстаться»?
Катя промолчала.
Алексей подошёл ближе.
— Ир… я не планировал врать тебе столько времени. Я думал, что это… пройдёт. Что это просто вспышка. Но не прошло.
— Пять месяцев — это не вспышка, Лёш.
— Я знаю.
Ира опустила взгляд на стол. На сковороде лежала яичница с помидорами и зеленью, рядом — тарелка с аккуратно нарезанным хлебом. Всё выглядело красиво, по-домашнему. Почти как для семьи.
— Ты готовила завтрак, — сказала она Кате.
Та кивнула.
— Он любит яичницу с помидорами.
Ира закрыла глаза. На секунду показалось, что она сейчас потеряет сознание. Но этого не произошло.
— Знаешь, — тихо произнесла она, — самое мерзкое даже не то, что ты здесь. И не то, что он тебя любит. Самое мерзкое — что ты знаешь, как он любит жареные яйца. А я за четырнадцать лет так и не смогла приготовить их так, чтобы он не морщился.
Катя опустила глаза.
Алексей сделал ещё шаг.
— Ира, я не хочу, чтобы ты уходила. Я хочу, чтобы мы всё обсудили. Спокойно. Как взрослые люди.
— Как взрослые? — переспросила она, и впервые в её голосе прорвалась злость. — Взрослые люди не живут в чужих квартирах, пока жена лежит в санатории с защемлённым нервом. Взрослые люди не надевают чужие халаты и не варят кофе в чужой кофеварке. И взрослые люди хотя бы раз за пять месяцев говорят правду.
Он молчал.
Ира повернулась к Кате.
— Ты ведь тоже была замужем?
Катя медленно покачала головой.
— Была. Развелись три года назад.
— Дети есть?
— Нет.
— Значит, тебе легче.
Катя не стала возражать.
Ира глубоко вдохнула.
— Я сейчас уйду. На час. Может, на два. Когда вернусь, хочу, чтобы её здесь не было. И чтобы ты, Лёша, был готов ответить на несколько вопросов. Не сегодня — завтра. А сейчас мне просто нужно выйти из этой кухни и не видеть вас обоих.
Она развернулась и пошла к двери.
— Ира! — крикнул он ей вслед.
Она не обернулась.
Дверь захлопнулась.
На лестничной площадке тянуло сыростью и кошачьей мочой. Ира прислонилась к стене и медленно сползла вниз, пока не села на холодный кафель.
Она не плакала.
Просто сидела и смотрела на свои кроссовки, на которых ещё оставались следы санаторной глины.
Потом она набрала сестру. Та жила всего в десяти минутах езды.
— Приезжай, — сказала сестра, не задавая ни одного вопроса.
Ира вызвала такси.
В машине она раскрыла сумку, достала телефон и впервые за три недели посмотрела на экран. Там было семь непрочитанных сообщений от Алексея. Последнее пришло накануне вечером:
«Приезжай скорее. Скучаю.»
Она удалила все сообщения. Затем стерла весь диалог.
Когда Ира приехала к сестре, та открыла дверь в старом спортивном костюме, с влажными после душа волосами.
— Ну? — спросила она.
Ира посмотрела на неё — и только тогда заплакала. Тихо, без истерик, почти беззвучно, словно слёзы текли сами по себе.
Сестра обняла её и долго не отпускала.
Они просидели на кухне до трёх ночи. Ира рассказала совсем немного — только сухие факты. Сестра не утешала банальностями. Просто наливала чай, намазывала масло на хлеб, подкладывала конфеты и молчала тогда, когда молчание было нужнее слов.
Утром Ира проснулась на раскладушке в гостиной. За окном шёл снег — первый настоящий за эту зиму.
Она взяла телефон. Новых сообщений не было.
Ира открыла заметки и начала писать.
Сначала — перечень вещей, которые нужно забрать из квартиры, где она больше не хочет находиться.
Потом — список того, что она не желает видеть никогда.
Потом — список того, что ещё может сделать со своей жизнью.
К одиннадцати утра записи растянулись на три страницы.
Она вычеркнула лишь одну строку:
«Поговорить с Лёшей по-человечески».
Затем встала, умылась, выпила кофе и сказала сестре:
— Я поеду за вещами.
Сестра внимательно посмотрела на неё.
— Одна?
— Одна.
Когда Ира открыла дверь своей квартиры, внутри было тихо.
Ни Алексея.
Ни Кати.
Ни следа чужого запаха.
На кухонном столе лежала записка — вырванный неровно лист из блокнота.
«Я уехал к родителям на пару дней. Катя тоже ушла.
Ключи оставил у соседки сверху.
Поговорим, когда ты будешь готова.
Прости, если смогу когда-нибудь сказать это так, чтобы ты поверила».
Ира перечитала записку дважды.
Потом сложила её и убрала в карман куртки.
Она прошлась по квартире. Всё было на своих местах. Только постель была заправлена иначе — угол пододеяльника аккуратно подогнут, как в гостинице. И с тумбочки с её стороны исчезли очки.
Ира открыла шкаф. Её вещи висели нетронутыми.
Она достала большой чемодан.
И начала складывать вещи.
Медленно.
Без слёз.
Методично.
Через час чемодан был собран.
Она закрыла молнию и села на край кровати.
В комнате стояла абсолютная тишина.
Ира посмотрела на часы. Половина третьего.
Она подошла к окну и открыла форточку.
Снег всё ещё шёл.
Ира глубоко вдохнула холодный воздух.
Потом взяла чемодан за ручку и вышла из квартиры.
Дверь закрылась за ней мягким щелчком.
Она не знала, вернётся ли сюда когда-нибудь.
Но точно знала, что в ближайшие пару дней — нет.
