Всё началось не с болезни. И даже не с того, что три дня я пролежала в постели с ангиной. Всё началось с запеканки.
Мы с Игорем прожили вместе двадцать три года. Не могу сказать, что были несчастны — скорее привычно и размеренно. Он работал прорабом, я бухгалтером в торговой фирме. Дочь выросла, уехала учиться в Петербург. Мы остались вдвоём в трёшке на Преображенке. Утром он уходил на объект, я — в офис. Вечером он возвращался к семи, я к восьми. Ужинали, включали телевизор, ложились спать. По выходным он уезжал на дачу копаться в теплице, я убиралась дома или ходила с подругами в кино.
Жизнь обычной пары — без страсти, но и без скандалов.
В среду утром проснулась с диким першением в горле. К обеду голос осип, к вечеру температура под сорок. Позвонила мужу:
— Игорь, я заболела. Лежать не могу.
— Ясно, — ответил он. — Лежи, выздоравливай. Я сегодня поздно буду, приёмка на объекте.
Он вернулся в одиннадцать вечера. Заглянув в спальню, спросил:
— Как ты?
— Плохо, — прохрипела я.
— Аспирин выпей. Я пойду спать, завтра рано вставать.
Лёг на диван в зале. Не потому что боялся заразиться — он последние три года спал именно там. «Так удобнее», — говорил.
В четверг я вообще не вставала. Голова раскалывалась, горло невозможно было глотать. Игорь ушёл утром, не зашёл. Вернулся вечером с пакетом чебуреков:
— Я поел на объекте. Тебе оставил, если захочешь.
Я не хотела. Есть не могла вообще.
В пятницу утром стало немного легче. Температура спала до 37,2. Я поднялась, дошла до кухни, заварила чай с лимоном. Села за стол. Игорь вышел из ванной, застёгивая рубашку:
— О, ты уже встала? Отлично. Я думал, целую неделю валяться будешь.
Я посмотрела на него сквозь пар от чая:
— Игорь, у меня была ангина. Температура почти сорок целых три дня.
Он пожал плечами:
— Ну все болеют. Я вот в прошлом месяце с гриппом на ногах ходил, некогда было лежать.
Налил себе кофе из турки, сел напротив. Достал телефон, начал листать новости, потом вдруг, не отрываясь от экрана, спросил:
— Слушай, а запеканку сегодня будешь делать? Я её давно не ел.
Хотите, я могу продолжить рерайт следующей части, где начинается противоречие между болезнью и отношением Игоря, сохранив уникальность и структуру?
Я поставила кружку на стол. Медленно. Осознанно.
— Игорь, ты серьёзно? — спросила я, едва сдерживая голос.
Он поднял на меня глаза:
— Что серьёзно?
— Ты правда спрашиваешь про запеканку? — чуть громче. — Я три дня пролежала с высокой температурой, и ни разу ты не поинтересовался, не нужно ли мне что-то купить, принести, помочь. А сейчас спрашиваешь, буду ли я печь тебе запеканку?
Он нахмурился:
— Ну я же не врач. Что я могу сделать? Ты взрослая, сама понимаешь, что нужно.
— Можно было хотя бы спросить, как я себя чувствую, — говорю я.
— Так я спрашивал! В среду спрашивал! — в голосе его прозвучало раздражение.
— Один раз за три дня. Один!
Игорь отложил телефон:
— Лена, чего это ты? ПМС что ли? Из-за какой-то запеканки скандал устраиваешь.
— Не из-за запеканки, — сказала я. — Из-за того, что я для тебя вообще не существую. Я есть только тогда, когда нужно приготовить, постирать, убрать. А так меня нет.
Он закатил глаза:
— Ну началось. Бабы всегда из мухи слона делают. Я же не принуждал тебя к браку, мог бы развестись, если бы было плохо.
— А тебе не плохо. Тебе удобно, — ответила я, вставая.
Пошла в спальню, оделась. Игорь зашёл следом:
— Ты куда собралась? На работу рано ещё.
— К маме поеду. На несколько дней.
— К маме? С чего вдруг?
Я застегнула куртку:
— Мне нужно подумать.
— О чём думать? — он действительно не понимал.
— О том, зачем мне муж, который не заметил бы, если бы я умерла. Заметил бы только тогда, когда некому стало бы запеканку печь.
Он фыркнул:
— Драматизируешь. Отлежишься у мамы, успокоишься, вернёшься.
Я взяла сумку и вышла из квартиры. Поехала к маме.
Мама открыла дверь, увидела моё лицо:
— Что случилось?
— Мам, можно я у тебя поживу немного?
— Конечно. Проходи.
Я провела у мамы неделю. Игорь звонил раз в день:
— Ну что, когда домой? У меня носки чистые кончились.
— Постирай сам.
— Да я не умею. Ты же знаешь.
— Научишься.
На второй неделе он перестал звонить. Я тоже. Просто жила у мамы, ходила на работу оттуда. Мама не спрашивала лишнего, просто кормила, иногда обнимала.
Через три недели я поняла: мне спокойно. Нет давления готовить ужин. Нет чувства вины, если не погладила рубашку. Нет раздражения, что он сидит на диване и смотрит телевизор, пока я мою посуду.
В субботу я позвонила ему:
— Игорь, нам нужно поговорить.
— Давай. Когда приедешь?
— Никогда. Я хочу развестись.
Повисла пауза, потом:
— Из-за запеканки что ли?
— Не из-за запеканки. За двадцать три года я стала для тебя мебелью. Которая готовит и убирает.
— Лена, ну это глупо. Приезжай, обсудим.
— Обсуждать нечего. В понедельник подам на развод.
Положила трубку.
Он приехал через час. Сидел у мамы на кухне, пил чай, который она заварила. Уговаривал меня вернуться, обещал измениться, говорил, что любит, просил не рушить семью.
Я смотрела на него и понимала: он не изменится. Потому что он не знает, как жить иначе. Для него нормально, что жена обслуживает быт. Не злость, не эгоизм — просто его реальность. Так жила его мать, бабушка, так жил он сам.
Но я больше не хочу.
Развелись быстро. Делить было нечего, квартира моя, он переехал к сестре. Иногда встречаемся в магазине. Здороваемся. Спрашивает, как дела. Я отвечаю — хорошо.
Недавно узнала: он встречается с женщиной. Младше меня на пятнадцать лет, работает поваром. Готовит, убирает, во всём угождает.
Я рада за него. Он нашёл то, что искал. А я нашла покой.
Живу одна уже год. Не скучаю. Иногда пеку запеканку. Но только когда хочу сама.
Вы когда-нибудь ощущали, что для партнёра вы просто обслуживающий персонал, а не близкий человек?
И ясно: героиня не развелась из-за одной фразы про запеканку. Это был предел накопившейся усталости и чувства невидимости в браке.
