— София, это уже ни в какие рамки не влезает! — воскликнула свекровь. — Я только что провела пальцем по полке. Видишь, что там? Вот этим вы дышите. Это нормально, по-твоему?
Я глубоко вдохнула, не отрывая взгляда от ноутбука.
Был вечер пятницы. Я закрывала важный проект, дедлайн горел, мозг был почти на нуле, и обсуждать пыль в этот момент не хотелось больше всего на свете.
— Пыль, Антонина Ивановна? — ровным голосом уточнила я, продолжая печатать.
— Грязь! Причём древняя! — торжественно объявила она, появляясь в дверях спальни, которая давно превратилась в мой рабочий кабинет.
— Женщина должна хранить дом, а не стучать по клавишам сутками! — подняла голос она. — Влажная уборка минимум три раза в неделю! И не спорь со мной!
Она стояла, уперев руки в бока, словно иллюстрация из учебника по домострою. Халат в цветочек, сжатые губы, взгляд человека, который уже вынес приговор.
— Антонина Ивановна, — спокойно произнесла я, — я работаю. Я плачу ипотеку, покупаю продукты, оплачиваю счета. Клининг приходит два раза в месяц — этого более чем достаточно.
— Клининг?! — фыркнула она так, будто я произнесла непристойность. — Ты совсем сошла с ума? Чужие люди в доме — это позор! Я в твоем возрасте и на заводе трудилась, и троих детей растила, и дом сиял! А ты…
Она махнула рукой и, разворачиваясь, бросила через плечо:
— Сейчас Гоша придёт. Пусть посмотрит, в каком свинарнике он живёт.
Я не ответила. Уже знала, что будет дальше.
Тактика «бедная мать»
Гоша пришёл через полчаса. Уставший, выжатый после двенадцатичасовой смены на складе.
И сценарий развернулся ровно так, как я ожидала.
Антонина Ивановна встретила его не ужином, а корвалолом в одной руке и мокрой тряпкой в другой.
— Сыночек… — начала она слабым, надломленным голосом, прижимая руку к груди. — Я больше так не могу. Мне тяжело… я задыхаюсь…
Гоша напрягся. Он ненавидел конфликты. Его стратегия выживания — уступить, сгладить, замолчать. Но с матерью это никогда не работало.
— Мам, что случилось? — спросил он, бросив на меня быстрый умоляющий взгляд.
— София меня совсем не уважает, — тут же сменила тон Антонина Ивановна, превращаясь из «умирающего лебедя» в обвинителя. — Я ей говорю: пыль, грязь, дышать невозможно! А она мне: «У меня работа». Какая работа важнее семьи?
Она всплеснула руками.
— Ты посмотри на плинтуса! Я сказала — уборка три раза в неделю, как штык! А она огрызается!
Потом она посмотрела на сына так, как умеют только матери.
— Гоша, ну скажи ей. Ты же мужчина в доме. Приструни жену.
Гоша посмотрел на меня. В его глазах была одна просьба: «Сонь, протри эту полку, лишь бы она успокоилась».
— Сонь, — осторожно сказал он вслух, — может, правда… маме помочь? Она пожилой человек, ей важна чистота. Тебе трудно, что ли?
Вот он — момент, когда взрослый мужчина снова превращается в мальчика, который боится расстроить маму.
Раньше я бы взорвалась. Кричала бы, что я содержу дом. Что Антонина Ивановна живёт у нас уже третий месяц. Что у меня своя жизнь. Но я пять лет веду переговоры и знаю: эмоции здесь — слабость.
Ход конём
Я молча вышла из кухни и вернулась через минуту с папкой документов.
— Гоша. Антонина Ивановна, — сказала я пугающе спокойно. — Присядьте, пожалуйста.
Свекровь напряглась.
Она ожидала истерики, слёз, крика — это было её обычное поле для действий. Моё спокойствие выбивало её из привычного сценария.
— Помните три месяца назад, — начала я ровным голосом, — когда вы, Антонина Ивановна, так настойчиво просили разрешить вам пожить у нас, потому что «невозможно находиться в вашей квартире из-за соседей»?
— Ну помню, — буркнула она. — И что с того? Я мать твоего мужа, имею полное право…
— Конечно, — перебила я, доставая папку с документами. — Гоша тогда сомневался. Он понимал, что у нас с вами непростые характеры. Но я согласилась — при одном условии. Помнишь, Гош?
Муж побледнел. Он всё вспомнил.
Я развернула лист бумаги. Это не был нотариальный акт, но по сути представлял собой «Соглашение о временном проживании», составленное наполовину в шутку, наполовину серьёзно.
Тогда Антонина Ивановна так рвалась переехать из своей хрущёвки в комфортную трёшку, что подписала всё не глядя, называя меня «бюрократкой».
— Пункт четвёртый, — зачитала я, глядя на неё, —
«Гость обязуется уважать уклад жизни принимающей стороны, не устанавливать свои порядки, не критиковать ведение хозяйства и не вмешиваться в рабочий график владельца жилья».
Я положила лист перед ней.
— А пункт седьмой, — продолжила, прямо глядя в её глаза, —
«В случае нарушения пунктов 3, 4 или 5 гость обязуется освободить помещение в течение 24 часов».
— Ты… родную мать… выгонишь? — прошептала она, бросив взгляд на сына.
Гоша молчал. Он видел три подписи: мою, свою и её.
— Я никого не выгоняю, — спокойно сказала я. — Я просто напоминаю о ранее согласованных правилах.
Я закрыла папку.
— Эта квартира — моя собственность. Я работаю по десять часов в день, чтобы мы жили достойно. Вы живёте здесь бесплатно, на полном обеспечении. Единственное, о чём я просила, — не вмешиваться в мой быт.
— У вас есть два варианта.
Вариант А: вы прекращаете навязывать свои правила и жаловаться сыну. Мы живём как взрослые, вежливые люди.
Вариант Б: завтра я вызову такси до вашего дома. К слову, ремонт у соседей давно завершён — я проверяла.
Развязка
Антонина Ивановна открыла рот, чтобы закричать про неблагодарность и «я же добра желаю», но вдруг остановилась, посмотрев на меня.
Впервые она увидела во мне не «девочку, выбранную сыном», а хозяйку территории.
Она театрально схватилась за сердце — привычка рефлексов не пропьёшь — и тихо сказала:
— Гоша, налей мне чаю. У меня давление.
Про уборку больше ни слова.
На следующий день она сама протёрла пыль. Молча.
А через неделю съехала, сообщив, что соскучилась по своей герани.
Соглашение до сих пор лежит у меня в папке.
Иногда полезно напомнить окружающим: любовь любовью, а правила совместного проживания никто не отменял.
