Знаете, существует особый тип мужчин, которых принято называть «удачей по жизни». Им около сорока, они в хорошей форме, стабильно зарабатывают, уверенно носят костюмы и разбираются в вине. Они смотрят с лёгким прищуром человека с опытом и рассуждают правильными словами о семье, комфорте и общем будущем. Именно таким и был Вадим.
Наш роман длился полгода. Всё развивалось по классическому сценарию красивых отношений: ужины в ресторанах по пятницам, прогулки вдоль набережной, долгие разговоры о том, как нам хорошо вместе. Вадим казался безупречным. В свои сорок один он был давно и интеллигентно разведен, детей не имел, зато любил рассуждать о важности порядка — и в быту, и в голове.
Я, в свои тридцать шесть, тоже считала себя вполне состоявшейся. У меня была собственная двухкомнатная квартира, которую я обожала всей душой. Каждый сантиметр в ней был про меня. Светлые стены, много текстиля, книги, расставленные не по цвету обложек, а по настроению, и десятки мелочей, привезённых из поездок. Это было моё убежище, моя крепость.
Когда Вадим предложил жить вместе, я согласилась не сразу. Но он умел убеждать.
— Маша, мы же взрослые люди, — говорил он, нарезая стейк с почти хирургической точностью. — Зачем нам эта гостевая жизнь? Я хочу засыпать и просыпаться рядом с тобой. Давай попробуем пожить у тебя: твоя квартира ближе к моему офису, а свою я временно сдам. Это рационально.
Слово «рационально» должно было меня насторожить. Но влюблённость, как известно, легко выключает критическое мышление. И вот в одну из суббот Вадим перевёз ко мне свои вещи: два аккуратных чемодана и кофр с костюмами.
Его стало слишком много
Первые несколько дней прошли на подъёме. А потом началось то, что я теперь называю эпохой «Большой оптимизации».
Началось всё с ванной. Утром я обнаружила, что мои кремы, баночки и лосьоны, которые всегда стояли на открытой полке у зеркала, исчезли. Я нашла их сваленными в кучу в закрытом шкафчике под раковиной.
— Вадим, где мои кремы? — крикнула я. Он вышел из кухни с кружкой кофе, спокойный и уверенный.
— Я убрал. На полке создаётся визуальный шум. Когда поверхности свободны, пространство кажется чище и больше. Так гораздо лучше, правда?
Меня кольнуло раздражение. «Визуальный шум»? Это мой дом, и мне удобно брать крем с полки, а не наклоняться за ним под раковину. Но я промолчала. Мелочь, подумала я. Человек привыкает, хочет уюта. Я достала два самых нужных средства и поставила обратно. Вечером они снова оказались в шкафу.
Дальше было только хуже.
Вадим взялся за мебель.
— Этот стул здесь лишний, он перекрывает поток света, — заявил он, отодвигая моё любимое кресло для чтения от окна в тёмный угол.
— Но я читаю именно там! Мне нужен дневной свет!
— Для чтения есть торшер. А естественный свет должен свободно заливать комнату. Ты просто привыкла жить в захламлённом пространстве, Маша. Я помогу тебе организовать быт правильно.
Он говорил это с интонацией снисходительного наставника, объясняющего ребёнку очевидные вещи. Я пыталась возражать, говорила, что этот «хаос» — мой стиль, что мне нравится творческий беспорядок, что я так живу уже десять лет.
— Вот именно, — кивал он. — Десять лет ты жила одна, без мужской руки. Теперь я здесь, и мы наведём порядок.
Он купил какие-то уродливые пластиковые органайзеры и пересортировал мои специи. Перевесил полотенца, потому что «по фэн-шую мокрые ткани не должны висеть у двери». Критиковал мои картины («слишком мрачные») и шторы («пылесборники»).
Я всё чаще чувствовала себя не хозяйкой, а гостем в собственной квартире. Возвращаясь с работы, я ловила себя на страхе открывать дверь — неизвестно, что ещё он успел «улучшить» или «оптимизировать». Моя крепость медленно превращалась в казарму.
С этого момента всё и треснуло
Развязка случилась через три недели. В тот день я задержалась на работе — был тяжёлый отчётный период. Я мечтала только об одном: прийти домой, налить бокал вина и посидеть в тишине, глядя на свою любимую вазу с сухоцветами.
Эта ваза была для меня не просто элементом интерьера. Это была массивная напольная ваза из тёмно-синего стекла, тяжёлая, с неровными краями. Я привезла её из Италии пять лет назад, везла в ручной клади, переживая за неё, как за живое существо.
Она стояла в углу гостиной, и когда на неё падал вечерний свет, по комнате разбегались глубокие синие блики. Для меня она была символом того счастливого периода, символом свободы и любви к красоте.
Я вошла в квартиру. В нос ударил резкий запах хлорки — Вадим снова устроил «санобработку». Я прошла в гостиную, по привычке посмотрела в угол… и замерла.
Угол оказался пустым. Вазы не было. По спине пробежал холодок. Может, он просто переставил её? А вдруг случайно разбил и спрятал осколки?
— Вадим! — позвала я. Он вышел из спальни в домашней одежде, с планшетом в руках.
— Привет. Ты чего так кричишь?
— Где моя синяя ваза? Та, что стояла в углу.
— А, эта… — он небрежно махнул рукой. — Я её выбросил.
— Что? — переспросила я почти шёпотом, потому что голос вдруг пропал. — Что ты сделал?
— Выбросил. Маш, ну если честно. Это же был страшный пылесборник. В ней скапливалась пыль, торчали какие-то сухие ветки, от которых только мусор. Она загромождала проход и вообще не вписывалась в концепцию минимализма. Я утром вынес её на помойку.
Он говорил об этом буднично и спокойно. С таким же тоном, каким обычно рассказывают, что выкинули пустой пакет из-под молока.
— Ты выбросил мою вещь? Не спросив меня? — я чувствовала, как внутри поднимается волна, сметающая всё: воспитанность, терпение, чувства.
— А зачем спрашивать очевидное? — он начал раздражаться. — Я навожу порядок в НАШЕМ доме. Ты должна быть благодарна, что я разгребаю эти завалы. Без этой махины комнате стало легче дышать.
Он действительно не понимал. Искренне не осознавал, что сделал. Для него это был всего лишь кусок стекла. А для меня — вторжение в самое личное. Он выбросил не вазу. Он выбросил мои воспоминания, мой вкус, моё право решать, что красиво, а что нет. Он словно вычеркнул меня из моего же дома.
Я молча развернулась и пошла в прихожую.
— Ты куда? Обиделась? — крикнул он мне вслед. — Маша, перестань, не будь ребёнком! Это просто вещь!
Я открыла шкаф с его одеждой. Схватила кофр с костюмами. Затем пальто. Потом сумку с ноутбуком, стоявшую на тумбочке.
— Что ты делаешь?! — Вадим подскочил ко мне, глаза у него стали круглыми.
— Оптимизирую пространство, — сказала я ледяным тоном. — Убираю лишний визуальный шум.
Я распахнула входную дверь и вышвырнула кофр на лестничную площадку. Следом полетело пальто.
— Ты больная?! — заорал он. — Это кашемир!
— А это было муранское стекло! — заорала я в ответ, и меня наконец прорвало. — Убирайся! Чтобы через пять минут духу твоего здесь не было!
— Ты ненормальная истеричка, — прошипел он, собирая вещи. — Из-за какой-то вазы рушишь отношения. Тебе лечиться надо. Я для неё стараюсь, а она…
Я схватила его чемодан — тот самый, который так и стоял наполовину разобранным в углу спальни, потому что в шкафу ему было «мало места», — и с грохотом выкатила его в коридор.
— Вон! — рявкнула я так, что, кажется, вздрогнули соседи на пару этажей ниже. — Твоё присутствие перекрывает мне поток света.
Он ушёл. Напоследок обозвал меня психопаткой.
Прошло три месяца. Квартира снова стала моей. Я вернула кресло к окну, снова поставила кремы на полку. Точно такую же вазу я так и не нашла, но купила другую — огромную, керамическую, ярко-красную. Она стоит на самом видном месте.
И знаете что? Мне в моей квартире дышится отлично. Без «мужской руки», без «оптимизации» и без Вадима.
