Мужчины и простуда — это особый жанр трагикомедии, где каждый эпизод выглядит абсурднее предыдущего. Вчера я решила не оставаться наблюдателем, а выйти на сцену сама. В нашем доме в Подмосковье утро началось не с привычного аромата кофе, а с глухого стона, доносящегося из спальни.
Этот звук, пропитанный вселенской скорбью и видимой предсмертной агонией, мог бы принадлежать раненому бизону или инженеру Сергею, который с ужасом обнаружил на градуснике 37,2. Мой муж, человек, способный жать в зале вес небольшого автомобиля, лежал под пуховым одеялом, свернувшись в позу эмбриона, словно прощаясь с жестоким миром.
— Аленка, — прохрипел он, когда я заглянула в комнату с подносом, на котором дымился чай с лимоном, медом и имбирем. — Кажется, всё. Ноги замерзают. Проверь, где документы на дом.
Я сочувственно поцокала языком, поправила ему подушку и вышла в коридор, где меня сразу накрыла реальность. Моя собственная реальность пульсировала в висках, рисуя перед глазами разноцветные круги. Градусник в кармане халата уверенно показывал 39,1. Но в отличие от мужа, я не писала завещание — я собирала детей в школу.
Хроники пикирующего жаворонка
По образованию я учитель начальных классов, и, наверное, это оставило определённый след в психике. Мы привыкли держать класс даже если мир рушится, а в школе эпидемия ветрянки. Поэтому, игнорируя озноб, я дирижировала утренним хаосом привычно и механически.
— Тёма! — крикнула я в комнату старшего. — Если не найдёшь второй носок, пойдёшь в школу в одном! И не забудь, сегодня у тебя информатика, флешку возьми.
— Лина, убери телефон! — послышалось из комнаты средней. — Завтрак едят ртом, а не фотографируют для сторис. Овсянка никуда не убежит, а автобус — вполне.
— Тошка, шапку! Где твоя шапка с помпоном?
Антон, наш младший, носился по кухне с одним ластом в руке (сегодня у него бассейн) и пытался накормить кота моим витамином С. Кот кричал требовательно, протестуя против насилия над пищей.
Голова гудела, как трансформаторная будка. Каждое движение отдавалось болью в суставах, но я, как стойкий оловянный солдатик в юбке, продолжала действовать: варила, подавала, застегивала, проверяла сменку. В голове крутилась мысль: «Почему?» Почему, когда у женщины температура под сорок, она включается в режим Терминатора и спасает мир в пределах отдельно взятой семьи? А мужчина при незначительной температуре превращается в хрустальную вазу, требующую бережной упаковки и тихого дыхания?
Сергей прислал сообщение: «Свет слишком яркий. Задерни шторы, пожалуйста, и воды». Я посмотрела на недочищенную свеклу для борща. Руки дрожали, внутри закипало раздражение, смешанное с лихорадочным жаром. Это был момент истины, о котором пишут в психологических книжках: либо сломаться, либо сломать систему.
Эксперимент «Зеркальная болезнь»
Я выключила газ, положила нож. Свекла осталась лежать на доске, истекая бордовым соком, как кровь моих невинно убитых нервных клеток. Медленно, держась за перила, поднялась на второй этаж.
В спальне царил полумрак и запах лекарственных трав — Сергей верит в силу народной медицины для своего драгоценного организма. Он лежал, картинно откинув руку, словно герой античной трагедии.
— Ты принесла воду? — спросил он слабым голосом, не открывая глаз.
— Нет, — сказала я.
Голос прозвучал хрипло и чуждо. Я подошла к кровати, отодвинула его ноги, укутанные в плед, и рухнула на свою половину, прямо в халате, поверх покрывала.
— Аленка? — в голосе мужа проскользнула тревога, но глаза он всё ещё не открывал. — Тебе отдохнуть надо? Дети… сначала им обед…
— Я умираю, — произнесла я загробным тоном, глядя в потолок. — Тридцать девять. Всё, Сергей. Силы покинули меня. Дети на тебе. Пароль от карты на холодильнике, кот ест дважды в день.
Повисла плотная, звенящая тишина — как перед грозой или после того, как случайно разбили любимую вазу свекрови. Сергей открыл один глаз. В нём читался неподдельный ужас и полное непонимание. Система дала сбой. Матрица зависла. Жена, этот вечный двигатель и многофункциональный комбайн по производству уюта, сломалась.
Апокалипсис местного значения
Первые десять минут муж лежал тихо, надеясь, что это просто шутка или сбой программы. Но я оставалась неподвижной, стараясь играть бревно. Жар действительно был сильным, так что особо изображать не пришлось.
Снизу послышались шаги детей — Тошка, видимо, забыл сменку, шлёпанье мокрых ботинок по паркету.
— Мам! Мы пришли! — заревел Тёма басом, который появился полгода назад. — Есть что пожрать?
— Мама! — вторила Лина. — Интернет отвалился, перезагрузи роутер!
Я не шелохнулась. Сергей суетился рядом:
— Ален… ну, Ален… там дети.
— Я не могу, — простонала я, закрывая глаза рукой. — Я вижу свет в конце туннеля. Кажется, это лампа в операционной или райские кущи. Разберись сам, ты же старший.
В спальню ворвался Антон.
— Мам, Тошка сказал, что… Ой, а чего вы лежите? День же.
— Тсс, — прошипел отец, приподнимаясь на локте. Его вид был растерянным, глаза с трудом фокусировались. — Мама заболела.
— Сильно? — Антон подошёл и прикоснулся к моему лбу прохладной ладошкой. — Ого, горячая, как батарея! Пап, она горячее тебя!
Удар ниже пояса для мужского эго Сергея, и без того уязвлённого болезнью. Он потрогал мой лоб, потом свой. Сравнение оказалось явно не в его пользу: мои 39,1 против его 37,2 — лесной пожар против зажигалки.
— Мам, а обед? — жалобно спросила Лина, заглянув в комнату. В руках у неё был телефон, но даже фото сделать она забыла.
— Дети, — прохрипела я. — Папа сейчас всё сделает. У нас папа герой. Он даже с температурой может… наверное.
Восстание из мёртвых
И произошло чудо. То самое, о котором пишут в житиях святых или в фантастических романах. Сергей, мой умирающий лебедь, с трудом, кряхтя и охая, начал сползать с кровати.
— Так, — сказал он, морщась, словно поднимает штангу в двести килограмм. — Ладно. Я сейчас. Макароны будете?
— С сыром! — обрадовался Тошка.
— И с сосисками! — добавил Артём.
Муж натянул домашние штаны, посмотрел на меня с немой смесью укоризны и уважения и поплёлся к двери. Походка всё ещё выражала скорбь всего еврейского народа, но направление движения было правильное — к кухне.
Я осталась лежать. На кухне гремели кастрюли. Слышно было, как Сергей громким шепотом спрашивает у Тёмы, где лежит дуршлаг, хотя мы живём вместе пятнадцать лет и он всегда находится в одном и том же ящике. Лина объясняла отцу, что макароны нужно бросать в кипящую воду, а не в холодную.
Через час мне принесли тарелку слипшихся рожек, щедро посыпанных сыром, и чашку чая. Чай был крепким, сыр нарезан крупно, но это был самый вкусный обед за последние годы.
— Ну как ты? — спросил Сергей, присаживаясь на край кровати. Он выглядел усталым, но живым. Румянец на щеках говорил о том, что борьба с кастрюлей пошла ему на пользу.
— Жива, — улыбнулась я. — А ты как? Не умер?
— Да вроде отпустило, — буркнул он, отводя глаза. — Тридцать семь ровно. Пропотел, пока с этими троглодитами воевал.
Синдром выученной беспомощности
Вечером, когда температура немного спала и я смогла мыслить яснее, я размышляла о природе этого явления. Почему мы, женщины, так часто становимся бессмертными пони? Ведь дело не только в мужчинах — в первую очередь, в нас.
Мы приучаем их к мысли, что мамина болезнь — это досадная мелочь, которую нужно игнорировать, а папина — национальная катастрофа. Мы бегаем с градусником, варим морсы, ходим на цыпочках при 37,2, а потом удивляемся, почему в обратной ситуации нам не несут чай в постель. Это как со школьниками — если за них всё решать, они никогда не научатся думать самостоятельно.
Мой муж — прекрасный инженер, он строит сложнейшие объекты. Разве он не способен сварить макароны или найти таблетку парацетамола? В состоянии. Просто я никогда не давала ему шанса проявить себя, перехватывая инициативу.
Я вспомнила, как Тёма растерянно стоял на кухне, не зная, как включить чайник, потому что «мама всегда сама». Как Лина требовала внимания, не замечая моего состояния. И стало страшно — я воспитываю потребителей и потакаю инфантильности собственного мужа.
Финал трагикомедии
Сегодня утром я всё ещё болею. Но ситуация в доме изменилась кардинально. Сергей, почувствовав себя героем-спасителем (вчера он один накормил стаю голодных детей и выжил!), взял отгул и хозяйничает на кухне.
Слышно, как он бодро командует:
— Антон, ласты в рюкзак! Тёма, мусор захвати! Лина, хватит селфиться, помоги матери чай отнести!
Да, чай снова слишком крепкий. Да, на кухне, скорее всего, Армагеддон, и плиту придётся отмывать неделю. Но я лежу. Я позволяю себе быть слабой. Я позволяю себе болеть.
Оказывается, мир не рушится, если женщина выпадает из обоймы на пару дней. Земля вращается, дети не умирают от голода (хоть едят одни макароны), а муж внезапно вспоминает, что он — сильный пол не только в спортзале, но и в быту.
Порой, чтобы вернуть систему в равновесие, нужно позволить хаосу случиться. Бросить поварёшку, лечь и сказать: «Я всё». И знаете что? Это работает лучше любого жаропонижающего.
Мы с Сергеем обсудим этот эпизод, когда оба выздоровеем. Я, возможно, даже извинюсь за свой маленький спектакль.
Но что-то подсказывает: при следующей отметке 37,2 на градуснике он трижды подумает, прежде чем писать завещание. Место на «смертном ложе» теперь может быть уже занято.
А вы, дорогие читатели, устраиваете ли своим мужчинам такие «шоковые терапии», или женский героизм у нас в крови и это неизлечимо? Делитесь в комментариях, как ваши мужчины переносят «смертельные» 37,2!
