В прихожей стоял тяжелый запах бани, смешанный с застарелыми парами алкоголя — тот самый кислый дух, который намертво въедается в одежду после мужских посиделок. Вадим вернулся домой в приподнятом настроении, словно одержал важную победу. Я как раз оттирала обувь от грязной слякоти, когда он навис надо мной, даже не удосужившись снять куртку.
— Оля, нам нужно поговорить. Серьезно. По-взрослому.
Я выпрямилась. В руках у него не было ничего — ни хлеба, который я просила купить, ни мандаринов. Только телефон и распирающее чувство собственной значимости.
— Говори, — сказала я и прошла на кухню мыть руки.
Он зашел следом, не разуваясь, встал в дверном проеме, скрестив руки на груди — будто готовился к решающей битве.
— Я тут с мужиками прикинул… Короче, ты живешь за мой счет.
Шум воды не заглушил ни слова. Я закрыла кран, вытерла руки и медленно повернулась.
— Любопытно. И к какому выводу ты пришел?
— Элементарная математика, Оль. — Он раздраженно ткнул пальцем в воздух. — Ипотеку плачу я? Я. Машину обслуживаю я? Тоже я. А твоя зарплата куда уходит? На тряпки? На всякую ерунду? Я посчитал — выходит, я тебя полностью содержу.
Я смотрела на него: на залысины, которые он так старательно прятал, на живот под свитером, подаренным мной на прошлый Новый год — далеко не дешевым. Мы прожили вместе десять лет. Десять лет я вела бюджет так, чтобы он чувствовал себя добытчиком, даже когда в холодильнике было пустовато.
— И что дальше? — спросила я холодно.
— Полное разделение, — довольно усмехнулся он. — Ты меня объедаешь. Питайся сама. Коммуналку — пополам. Продукты — каждый себе. Я не обязан тебя кормить.
— Хорошо.
Он явно не ожидал такого ответа. Рассчитывал на истерику, оправдания или слезы.
— В смысле «хорошо»?
— Я согласна. С этого момента каждый живет за свой счет.
Я открыла холодильник, достала рулон малярного скотча (остался после ремонта в детской, которая так и не появилась) и молча наклеила жирную полосу ровно посередине полок.
— Справа — твое. Слева — мое. Не перепутай.
Вадим хмыкнул, явно довольный тем, как легко, по его мнению, он поставил «нахлебницу» на место.
— Отлично. Давно пора было так сделать. Хоть накоплю на нормальную лодку.
Первую неделю он ходил победителем. Покупал сосиски по акции, белые батоны и ел их с кетчупом, громко чавкая.
— Видишь? — говорил он, жуя. — Сотня за ужин. А ты всё: «мясо», «овощи». Расточительница.
Я молча ела свой ужин — запеченную форель со спаржей. Запах лимона и розмарина наполнял кухню, перебивая химический аромат кетчупа. Вадим косился в мою тарелку, сглатывал слюну, но молчал. Гордость не позволяла признать, что сосиски уже надоели.
Через пару недель начались бытовые мелочи.
— Оль, у меня порошок закончился. Насыпь своего.
— У нас раздельный бюджет, Вадим. Мой порошок для деликатных тканей стоит недешево. Купи себе.
— Тебе что, жалко? — взорвался он.
— Не жалко. Справедливо. Ты сам этого хотел.
Он хлопнул дверью ванной. Вечером я заметила, как он оттирал воротник рубашки куском хозяйственного мыла. Ткань выглядела серой и застиранной. Раньше я следила, чтобы он всегда выглядел безупречно — должность начальника отдела обязывала. Теперь он выглядел как мужчина с проблемами дома. Коллеги уже начали это замечать, я была уверена — город у нас маленький.
Но главное испытание было впереди. Юбилей свекрови, Тамары Игоревны. Шестьдесят лет — дата священная.
Обычно я начинала готовиться за неделю: продумывала меню, искала хорошее мясо, заказывала икру, пекла несколько видов пирогов, потому что «Тамара Игоревна не признает магазинное».
В среду Вадим, не отрываясь от телефона, спросил:
— Ты меню составила? Мама придет, тетя Люда с мужем, Сметкины. Человек десять будет.
— Я? — искренне удивилась я. — Вадим, ты забыл? У нас теперь раздельное питание. Твоя мама — твои гости. Я тут при чем?
Он заметно побледнел.
— Ты что, шутишь? Это юбилей! Мама ждет нормальный стол!
— Вот и организуй. На свои деньги. Ты же теперь экономишь, я тебе больше не мешаю.
— Я не успею… Я работаю!
— Я тоже работаю, Вадим. С восьми до пяти. Так что выкручивайся сам.
Он ушел злой. Я прекрасно знала, что готовить он не станет — максимум яичница, и то через раз.
Суббота наступила неожиданно быстро.
С утра я сходила в парикмахерскую, потом зашла в кафе, спокойно выпила кофе с круассаном. Домой вернулась за полчаса до прихода гостей.
В квартире витал запах тревоги, смешанный с гарью поджаренного лука. Вадим носился по кухне, как загнанный зверь. На столе громоздились пластиковые коробки из ближайшего магазина: бесформенные салаты, слипшиеся в одну массу, колбасная нарезка с заветренными краями и курица-гриль, выглядевшая так, будто она пережила все стадии разложения еще до попадания в духовку.
— Ты это всерьез? — спросила я, кивнув в сторону этого «праздника».
— Помоги, прошу! — почти простонал он. От прежней самоуверенности не осталось и следа. — Хотя бы разложи всё по тарелкам!
— Салатницы на верхней полке. С твоей стороны, — спокойно ответила я.
В этот момент раздался звонок в дверь.
Тамара Игоревна вошла, словно на бал. Высокая прическа, тяжелый шлейф дорогих духов, новое платье с блеском люрекса. Следом подтянулась вся родня: тетя Люда с мужем, шумные Сметкины.
— Ну вот и мы! — выдавил Вадим улыбку, больше похожую на судорогу. — Проходите, дорогие гости!
Все прошли в гостиную… и остановились.
Стол был накрыт скатертью — единственное, что я сделала за весь вечер. На ней жалко ютились пластиковые контейнеры и та самая курица, которую Вадим даже не удосужился разделать, просто бросил целиком на блюдо. Ни домашних закусок, ни пирогов, ни фирменных салатов, к которым все привыкли.
— Это… что? — Тамара Игоревна замерла, не дойдя до стула. Её брови поползли вверх, к самому начесу.
— Угощайтесь, мама… — пробормотал Вадим. — Салатики… курочка…
— Салатики? В пластике? — громко хмыкнула тетя Люда. — Оля, ты заболела? Или мы не ко двору?
Все взгляды обратились ко мне. Я сидела в углу дивана — ухоженная, спокойная, с журналом в руках.
— Я здорова, Людмила Ивановна. Просто у нас теперь с Вадимом новая концепция семьи. Почти европейская.
— Это какая ещё концепция? — холодно уточнила свекровь.
— Раздельный бюджет, — я поднялась. — Вадим решил, что я его объедаю, что я — нахлебник. Он сказал: «Питайся сама». Вот я и питаюсь сама. А своих гостей он теперь содержит сам. На свои сэкономленные средства.
Комната погрузилась в гнетущую тишину.
— Вадим? — Тамара Игоревна повернулась к сыну. — Это правда?
— Мам, я… — он покраснел так, что лицо стало почти багровым. — Я просто хотел оптимизировать расходы… ипотека же…
— Оптимизировать? — тихо переспросила она. От этого спокойствия по спинам пробежал холодок. — То есть всё это время, когда я хвалила стол, радовалась, как ты живешь… это всё делала Оля?
— Мы вместе…
— Не надо, — сказала я и открыла ящик комода. — Я бухгалтер, Вадим. И цифры люблю больше, чем оправдания.
Я положила на стол распечатки.
— Вот расходы за последний год: продукты, быт, подарки вам, Тамара Игоревна, лечение твоего зуба, Вадим, одежда тебе. Почти пол миллиона. А твоя ипотека — двести шестьдесят тысяч.
Я оглядела притихших гостей.
— Получается, что это я тебя содержала. Кормила, одевала, создавала дом, чтобы ты мог чувствовать себя главой семьи. А ты решил, что всё это появляется само собой.
Вадим молчал, опустив голову. Цифры не спорят. А вид убогого стола подтверждал их лучше любых слов.
Тамара Игоревна подошла к столу, брезгливо подцепила вилкой кусочек колбасы из пластика и посмотрела сначала на него, потом на сына.
— Позор, — сказала она тихо. — Я думала, вырастила мужчину…
Фразу она не закончила. Повернулась ко мне.
— Оля, прости. Мы виноваты. Избаловали.
— Вы не избаловали, — ответила я. — Я любила. Думала, этого достаточно.
Свекровь кивнула, взяла сумочку.
— Пойдемте. Нам здесь делать нечего. В ресторане посидим, я угощаю. А ты, сын, оставайся. Экономь. Доедай свои контейнеры.
— Мам! — Вадим рванулся к ней. — Не уходи!
— Не прикасайся ко мне. Мне стыдно.
Они ушли все. Дверь захлопнулась, оставив нас вдвоем с запахом дешевой еды и абсолютного краха.
Вадим рухнул на стул, закрыл лицо руками.
— Довольна? — хрипло спросил он. — Унижила?
— Ты сам себя унизил, — спокойно сказала я. — Я просто перестала тебя прикрывать. Оказалось, без моей поддержки ты — пустое место.
Я пошла в спальню и достала чемодан.
— Ты куда? — он вскочил, схватил меня за руки. — Оля, прости! Я дурак! Наговорил ерунды! Всё вернем, карту тебе отдам, всю зарплату!
Я аккуратно, но твердо убрала его руки.
— Мне не нужна твоя зарплата. Я, как выяснилось, справляюсь сама.
— Но мы же семья! Десять лет!
— Были семьей. Пока ты не начал считать, сколько я ем. Бедность я прощаю. Ошибки — тоже. Жадность и неуважение — никогда.
Я застегнула чемодан, оглядела комнату. Там оставалось много моего, но возвращаться за этим я не собиралась.
— Ключи оставь на тумбочке. На развод подам онлайн. Ипотеку плати сам — ты же мужчина.
Я вышла из подъезда. Воздух был прохладным и чистым. Вызвала такси. Через несколько минут я ехала в новую жизнь. Куда — неважно.
Важно другое: я ехала одна. И мне больше не нужно было оправдываться за свое существование.
Пятнадцать минут у забора. Каждый день. Она не заходит, не трогает — только смотрит.
Внук рисует ей картинки. Свекровь запоминает каждое появление.
И сегодня она поняла: они не боятся того, что она может сделать. Они боятся того, что она может сказать.
