— Ты чего развалилась? Встала и пошла полоть! — голос свекрови ударил по мне, как раскат грома.
Тамара Игоревна возникла рядом раньше, чем я успела пригубить ледяной чай. Июльский зной висел над теплицей плотной пеленой, а возле моего шезлонга, казалось, образовался островок прохлады.
Я неторопливо поправила солнцезащитные очки, встретилась взглядом с её покрасневшими от злости глазами и спокойно произнесла:
— В этом сезоне работает тот, кто ест. А это — твоя дочь.
Тишина повисла густая и вязкая, словно сырая земля в ведре. Свекровь осеклась, будто подавилась собственными словами. В паре шагов от нас золовка Ира застыла на качелях, не донеся черешню до рта — рука повисла в воздухе.
Во мне дернулась старая привычка: вскочить, оправдаться, схватить перчатки. Годами я была удобной, покладистой, идеальной. Но сегодня эта пружина внутри окончательно сломалась.
— Ты что, перегрелась? — наконец выдавила Тамара Игоревна, резко сменив тон. — Мы зачем тебя звали? Загорать? У Ирочки давление, ей нельзя напрягаться. А ты молодая, крепкая — тебе и работать. Поднимайся немедленно! Иначе зимой ни одной банки не получишь.
Этот шантаж заготовками звучал каждое лето. И всегда срабатывал: я вкладывалась деньгами и здоровьем, гнула спину на грядках, а осенью Ира вывозила урожай машинами — у неё ведь «трудный период», который длился уже лет десять.
— Оставьте свои банки себе, — отрезала я. — Я вчера всё подсчитала. Килограмм вашей «дармовой» моркови обходится мне в два бака бензина и массаж для поясницы. На рынке дешевле. Так что теперь всё честно: чья дача — того и грядки.
— Это как ты со старшими разговариваешь?! — лицо свекрови пошло пятнами. — Интернет тебе голову забил! Я сейчас Пашу подниму, он быстро тебя на место поставит!
— Поднимайте. Только Паша после ночной смены спит с берушами и закрытыми окнами. А если разбудите — он повторит мои слова дословно. Мы это уже обсудили. Без вас.
Ира, поняв, что бесплатные рабочие руки исчезают, отставила миску. Лицо, испачканное соком, выражало детскую обиду.
— Лен, ну мы же семья… — протянула она. — У тебя всё быстро получается. Ты прополешь, а мы пока окрошку сделаем…
— Окрошку я себе и сама нарежу. А любовь к земле пропадает, когда на шею садятся, — я кивнула на грядки. — Сейчас полдень. До вечера управитесь, если меньше языком работать будете.
— Ах вот как?! — взвизгнула Тамара Игоревна, понимая, что привычные рычаги больше не действуют. — Ну и сиди! Врастай в этот стул! К столу не подходи — не заработала!
— Отлично.
Я демонстративно раскрыла книгу. Свекровь, кипя от злости, резко развернулась к дочери.
— Чего расселась?! — заорала она. — Вставай! Пойдём хоть лук спасать! Раз эта… принципиальная объявилась.
— Мам, жара же… — заныла Ира. — Мне плохо станет…
— Вставай, я сказала! Зимой первая с ложкой бежишь! Лена права, хоть и язва, но права!
Ира, вздыхая и закатывая глаза, побрела к грядкам. Контраст между её утренним расслаблением и нынешним видом был поразительный.
Три часа я провела в полном покое, наблюдая, как рушится миф о «больных и немощных». С огорода доносились звон ведер и ругань, но работа шла. Оказалось, давление не мешает держать тяпку, когда альтернатива — остаться без ужина.
К вечеру на крыльцо вышел Паша. Сонный, он осмотрел огород, где две взмокшие фигуры заканчивали прополку, и усмехнулся.
— Ничего себе… Я думал, тут будет скандал. А у вас трудовая терапия?
— Скорее, восстановление баланса, — улыбнулась я. — Поехали домой?
Проходя мимо, Тамара Игоревна демонстративно отвернулась к крыжовнику. Ира сидела прямо на земле, грязная и выжатая, и смотрела на меня с откровенной завистью — так смотрят, когда рушится привычный мир, где все тебе обязаны.
— Мы теперь враги? — спросил муж, выезжая на трассу.
— Скорее всего, — ответила я, глядя, как дачи остаются позади.
Впервые за много лет я уезжала оттуда не с ноющей спиной и чувством использованности, а с лёгкостью. Оказалось, иногда, чтобы стало хорошо, нужно не полоть грядки, а всего один раз твёрдо сказать «нет».
