Лифт снова не работал. Я тащилась на пятый этаж пешком, держась за перила и чувствуя, как после двенадцатичасовой смены ноги становятся ватными и тяжёлыми, будто их налили свинцом. В кармане халата звякали ключи, а в голове крутилась одна мысль: только бы дома было спокойно. Только бы он уже спал.
Мне было сорок пять. Возраст, когда принцев уже не ждёшь, но ещё надеешься на что-то похожее на партнёрство. На человека, который хотя бы разделит счета. Или хотя бы не добавит к моим проблемам новые.
Дверь, как всегда, открылась со знакомым скрипом. В квартире пахло несвежим бельём и вчерашней едой, которую никто не убрал.
— Ты дома? — донеслось из комнаты. Голос сонный, недовольный. — Почему так поздно?
Я сняла туфли и прислонилась к стене в прихожей. Двухкомнатная квартира, доставшаяся мне от бабушки, когда-то казалась настоящей крепостью — моим безопасным углом, где я смогу жить по своим правилам. А теперь в этой крепости жил мужчина, который три года назад пришёл с одним чемоданом и обещанием, что будет любить и помогать.
Как же ошибалась я тогда.
Как всё начиналось
Познакомились мы самым обычным способом — через общих знакомых на дне рождения. Ему было сорок три, мне сорок два. Оба с «прошлым»: у меня — развод десятилетней давности и взрослый сын, который уже давно жил в другом городе, у него — два брака за плечами, дети и постоянное ощущение, будто судьба ему что-то недодала.
Первые месяцы были приятными. Игорь приезжал с цветами, водил меня в кафе, говорил правильные слова о том, как ему повезло встретить именно меня. Рассказывал, что устал от скандалов, что мечтает о спокойствии и понимании. Я верила — после сорока верится легче, потому что вариантов меньше, а одиночество давит сильнее, чем в двадцать.
Когда он попросился пожить у меня «ненадолго», я не возражала. Сказал, что поругался с сыном, что ему нужно всего пару недель, чтобы найти жильё.
Только жильё он не искал. И работу тоже.
Сначала он оправдывался кризисом. Потом перестал оправдываться совсем.
Невидимый труд
Я работала медсестрой в городской больнице. Дневные смены, ночные, иногда сутки через двое. Зарплата не роскошная, но стабильная. Мне хватало на коммуналку, продукты, лекарства маме, которая жила в соседнем районе.
Когда Игорь поселился у меня, расходы резко выросли. Он постоянно что-то заказывал из интернета.
— Да это мелочи, — говорил он. — Просто ерунда для настроения.
Я платила и молчала.
Однажды я всё-таки попробовала завести разговор о работе.
— Игорь, может, ты поищешь хоть что-то? Охранником, грузчиком… Мне одной тяжело вытягивать всё.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему что-то унизительное.
— Ты хочешь, чтобы я в мои годы стоял на проходной? Я всю жизнь головой работал, а не руками.
Я замолчала. Потому что спорить не было сил. Потому что я устала. И потому что где-то глубоко внутри боялась: если начну требовать, он уйдёт. И я снова останусь одна в пустой квартире после смены, где даже пожаловаться некому.
Страх одиночества — странная вещь. Он заставляет терпеть то, что раньше казалось невозможным.
Точка кипения
Та ночная смена была особенно тяжёлой. Привезли пожилую женщину с инфарктом, двоих детей с температурой под сорок, мужчину после драки. Я бегала между палатами, ставила капельницы, успокаивала родственников, заполняла бумаги. Когда всё закончилось, руки дрожали от усталости.
Я шла домой и мечтала лишь об одном: упасть на кровать и провалиться в сон хотя бы на пару часов.
Открыла дверь — и услышала:
— А, ты уже? Я тут подумал, что неплохо бы завтрак в постель.
Игорь лежал на кровати, уткнувшись в телефон. Постель не заправлена, вчерашняя чашка стоит на тумбочке, пепельница забита до краёв. Он даже не посмотрел на меня.
Я стояла в дверях и молчала. Внутри что-то медленно переворачивалось. Не злость — на злость у меня уже не было энергии. Что-то другое. Ясность.
— Кофе без сахара, — продолжил он. — И омлет сделай, только не пересуши, как в прошлый раз.
Я пошла на кухню. Автоматически достала сковородку, разбила яйца, включила плиту. Сделала кофе, поджарила хлеб, аккуратно разложила всё на подносе. Как всегда.
Отнесла в спальню и поставила рядом.
Игорь оторвался от телефона и кивнул:
— Вот видишь, когда захочешь — можешь быть внимательной. А то вечно работа, работа… Мужчине тоже забота нужна, понимаешь?
Я посмотрела на него. Потом на свои руки — исцарапанные, с трещинами от антисептика, с венами, которые проступали всё сильнее. Рабочие руки. Уставшие руки.
— А женщине, — тихо сказала я, — нужна поддержка.
Игорь фыркнул и снова уткнулся в экран:
— Опять началось? Надоели уже твои жалобы. Я вообще-то ради тебя сюда переехал, всё бросил.
— Ты переехал, потому что тебе было некуда идти, — ответила я. — А я согласилась, потому что боялась остаться одна.
Он резко сел, отложил телефон. Сначала на лице было недоумение, потом раздражение.
— Ты сейчас серьёзно? В сорок пять лет сцены устраивать?
Я выпрямилась. Усталость никуда не исчезла, но к ней добавилось что-то новое — решимость.
— В сорок пять лет я наконец поняла, что правду говорить не страшно.
Освобождение
Дальше всё произошло быстро. Игорь вскочил, начал орать. Говорил, что я неблагодарная, что без него я никому не нужна, что мне вообще повезло, что он рядом.
Я слушала и удивлялась: как я раньше не замечала, что все эти слова — про него? Что это он без меня никому не нужен, что это ему повезло.
Я вышла в прихожую, достала из шкафа его рюкзак. Нашла куртку. Старые кроссовки, которые он берёг «на особый случай».
Окно кухни выходило во двор. Я распахнула его и без раздумий выбросила рюкзак. Потом куртку. Потом кроссовки.
— Ты что творишь?! — заорал Игорь, выбегая из комнаты. — Совсем с ума сошла?!
Я открыла входную дверь и молча показала на лестницу.
— Тебе сорок шесть лет, — сказала спокойно. — Пора учиться заботиться о себе самому.
Он ещё минут десять кричал в коридоре, угрожал, обещал вернуться, говорил, что я пожалею. Я стояла у двери и ждала, когда он уйдёт.
Когда шаги стихли, я закрыла дверь на все замки.
Первый вечер
Квартира вдруг стала огромной. Тишина звенела в ушах — непривычная, даже пугающая. Я прошлась по комнатам: спальня, кухня, ванная. Всё снова было моё.
Я заварила чай, достала печенье, которое раньше прятала от Игоря — он мог съесть всё за раз — и села на диван.
В телефоне было три пропущенных. Потом ещё. Я просто заблокировала номер.
Легла на кровать, даже не раздеваясь, и впервые за три года растянулась посередине, раскинув руки. Подушки пахли чистым бельём, а не табаком. Телевизор не орал. Никто не требовал ужина, внимания и жалости.
Тишина накрыла меня, как тёплое одеяло.
И вдруг я поняла: вот это и есть забота. О себе. О своём здоровье, нервах, силах. Забота — это не только приготовить завтрак и проглотить очередное хамство. Забота — это ещё и сказать «хватит», когда тебя используют.
Выводы, которые приходят сами
Моя история не уникальна. Таких — тысячи. Женщины, которые боятся остаться одни после сорока, терпят рядом тех, кто тянет из них силы и деньги. Мужчины, которым нужна не партнёрша, а нянька с зарплатой и жильём.
Возраст иногда играет злую шутку. В двадцать легко уйти от неподходящего человека — впереди вся жизнь, всё ещё можно начать заново. В сорок пять любое расставание кажется последним. Будто больше никого не будет. Будто это твой последний шанс.
Но это обман. Потому что лучше быть одной, чем рядом с тем, кто забирает больше, чем отдаёт. Лучше тишина, чем постоянное напряжение. Лучше уважать себя, чем обслуживать чужой эгоизм.
Я поняла это в сорок пять. Кто-то понимает в пятьдесят. Кто-то — в шестьдесят. А кто-то не понимает никогда и доживает свою жизнь в режиме бесконечной смены по уходу за взрослым инфантилом.
Страшно не одиночество. Страшно прожить жизнь не для себя.
