Я всегда была уверена: семья — это про поддержку, про «я рядом» и про взаимную выручку. Но, похоже, рыночные отношения добрались даже туда, где раньше царили бабушкины пирожки, обнимашки и внуки без счетчика.
Мы с мужем Артуром живём самой обычной жизнью: ипотека, две работы, вечная гонка и усталость, которая не заканчивается даже в выходные. Нашему сыну Мише три года. Садик есть, но в этом возрасте схема простая: три дня ходим — потом две недели лечимся. Раньше мы кое-как выкручивались: брали отгулы, сидели по очереди, работали ночами, а иногда просили Ирину Витальевну присмотреть за Мишей хотя бы пару часов. Она почти всегда соглашалась, но в последнее время я стала замечать в её голосе неприятную прохладу: тяжёлые вздохи, намёки, что «здоровье уже не то», и обидные фразы вроде «в Европе пенсионеры путешествуют, а не сопли вытирают».
Я старалась не придавать значения. Думала — устала, возраст, настроение.
Но однажды она села напротив нас, отодвинула вазочку с печеньем и сказала:
— Карина, Артур, нам нужно серьёзно поговорить.
Мы переглянулись и напряглись. Так обычно начинают разговоры либо о страшных диагнозах, либо о разводе. Но Ирина Витальевна просто достала блокнот и раскрыла его, как бухгалтер перед отчётом.
— Я тут всё подсчитала, — деловито произнесла она. — Мишеньку люблю, он хороший ребёнок. Но сидеть с ним — это работа. Я трачу своё личное время, нервы и силы. Почему я должна делать это бесплатно? Вы же получаете деньги за свой труд? Вот и я хочу.
Мы с Артуром снова переглянулись. Муж попытался перевести всё в шутку:
— Мам, ну как так? Ты же бабушка, а не наёмный сотрудник.
Но она перебила жёстко, без улыбки:
— Вот именно. Я бабушка, а не няня. И раз мы не чужие люди — сделаю скидку. Пусть будет 100 рублей в час, плюс компенсация за питание, если я кормлю его у себя.
Я сидела, чувствуя, как у меня буквально горят уши. Дело было даже не в деньгах — хотя свободных у нас нет, — а в том, как это всё прозвучало. Как будто речь шла не о родстве, а об услуге по договору.
Я осторожно попробовала начать:
— Ирина Витальевна… но мы же тоже вам помогаем, вы нам…
Она тут же отбила:
— А чем помогаете? Продукты раз в неделю привозите? Так я и доставку могу заказать. Скучно мне одной? У меня подруги есть, театр, дача. Я хочу пожить для себя. Своего ребёнка вырастила, ночами не спала. Нужна помощь — оплачивайте.
Выбора почти не было, и мы согласились молча. Артур выглядел раздавленным, ему было стыдно за мать. Но спорить оказалось бесполезно — по её лицу читалось: «Я права и точка».
Так началась наша новая реальность. Реальность по прайс-листу.
Отношения изменились мгновенно. Тепло исчезло, осталась деловая сухость.
— Здравствуйте, Ирина Витальевна. Завтра сможете посидеть с Мишей с 9:00 до 14:00?
— Да, у меня как раз окно. С вас 500.
Это звучало дико, но мы платили. А что делать? Няню нанимать страшно — чужой человек. А тут всё-таки родная бабушка. Правда, теперь, забирая сына, я не задерживалась на чай и разговоры. Я сухо спрашивала:
— Всё нормально?
Брала ребёнка и уходила. А она пересчитывала часы и иногда округляла минуты «в пользу исполнителя».
Я заметила и другое: её отношение к внуку стало почти механическим. Без грубости, но и без души. Погуляли ровно час. Поели по расписанию. Лишних эмоций — ноль. Словно звучало невидимое: «Время вышло. Родители пришли».
Артур страдал и пытался говорить с матерью по-человечески, но каждый разговор разбивался о холодную стену:
— Я ценю свой труд. Почему вы его обесцениваете?
Потом пришла весна. А вместе с ней — дачный сезон.
Дача у Ирины Витальевны — как религия. Двенадцать соток, теплицы, грядки, кусты смородины. Раньше, в той «документально бесплатной» жизни, мы ездили туда каждые выходные как на каторгу. Артур копал, строил, чинил. Я полола, поливала, закатывала банки. Мы считали: мама не молодая, надо помочь. А потом жарили шашлыки — и вроде как отдыхали.
Но в этом году мы на дачу не поехали. У нас были свои планы. И желания пахать на человека, который берет деньги за общение с собственным внуком, не было вообще.
В середине мая раздался звонок. Голос свекрови звучал требовательно и с лёгкой обидой:
— Артур, вы почему не едете? Тут трава по пояс! Теплицу перекрывать надо, поликарбонат треснул. Грядки под морковь не вскопаны! Я одна не справляюсь, у меня давление!
Муж посмотрел на меня. В нём явно боролись привычка быть «хорошим сыном» и обида за «коммерческого внука».
— Мам, мы заняты. Работа.
— Какая работа в выходные?! — возмутилась она. — Я мать! Мне помощь нужна! Это твой сыновний долг! Я тебя растила!
И вот тут меня осенило.
Я взяла трубку у мужа:
— Ирина Витальевна, здравствуйте. Мы понимаем, дача важна. Мы готовы помочь. Но у нас сейчас сложная финансовая ситуация, много уходит на… няню. Поэтому время — деньги. Ждите нас в субботу.
После этого я села и написала документ. Назвала его максимально официально:
«Коммерческое предложение по оказанию услуг садово-огородного характера».
В субботу мы приехали. Свекровь встретила нас у калитки уже в рабочей одежде, и вместо приветствия бросила:
— Наконец-то! Артур, бери лопату — перекопай дальний участок. Карина, тебе фронт: клубника и морковка, потом полей теплицы.
Мы не двинулись с места. Я открыла сумку и достала распечатанный лист А4.
— Ирина Витальевна, прежде чем мы начнём, давайте согласуем условия, — спокойно сказала я, протягивая бумагу. — Как вы нас учили: любой труд должен быть оплачен.
Она взяла листок, поправила очки и начала читать. Я видела, как меняется её лицо: сначала недоумение, затем злость, потом по шее поползли красные пятна.
— Это что такое?! — прошипела она, глядя на меня поверх очков. — Вы что, с ума сошли?! Я мать! Это дача для семьи! Вы же потом эти огурцы есть будете!
Артур ровно, почти копируя её тон полугодовой давности, ответил:
— Мы огурцы можем и в магазине купить. Дешевле будет. Ты сама сказала: время — самый дорогой ресурс. Тут условия тяжёлые. Почему мы должны работать бесплатно? Урожай — твоя выгода. А мы кто тогда? Наёмные рабочие.
— Но я же с внуком сижу! — выкрикнула она.
— За 100 рублей в час, — кивнула я. — И мы оплачиваем ваш труд. Поэтому предлагаем честные рыночные отношения. Причём расценки ниже средних — мы узнавали, сколько стоят разнорабочие. Как родной маме скидку сделали.
Свекровь буквально задохнулась от возмущения:
— Да как у вас язык поворачивается?! Я тебя растила, ночей не спала…
Артур оборвал жёстко:
— Мам, стоп. Аргумент «растила» перестал работать в тот день, когда ты выставила счёт за общение с Мишей. Ты сама перевела наши отношения в рыночный формат. И он тебе нравился, пока деньги получала ты. А как только платить пришлось тебе — сразу вспомнила про долг, совесть и семью? Так не работает.
Свекровь стояла, сжимая в руке мой «прайс-лист». Губы дрожали. На секунду мне даже стало её жалко — пожилая женщина, которая просто запуталась и не заметила, как сама оборвала последнюю ниточку.
Она швырнула листок на землю:
— Уезжайте! Ничего не надо! Сама справлюсь! Глаза бы мои вас не видели!
Мы молча развернулись, сели в машину и уехали.
Всю дорогу домой не говорили. Не было ощущения победы или триумфа — только тяжесть. Мы разрушили то хрупкое, что ещё оставалось.
Прошло две недели. Ирина Витальевна больше не сидит с Мишей — мы наняли няню, студентку педучилища. И, что самое странное, она играет с сыном с большим энтузиазмом, чем родная бабушка.
На дачу мы не ездим. Свекровь позвонила Артуру один раз — жаловалась на спину и на то, что соседи не помогают. Про деньги ни слова. Попросила привезти лекарства. Артур привёз, оставил пакет у двери. Чай пить не стал.
Любовь нельзя монетизировать в одну сторону. Если ты требуешь оплату за роль бабушки — будь готова оплачивать роль матери и свекрови. Двойные стандарты не работают.
Сейчас мы на паузе. Возможно, когда урожай сгниёт на грядках, а одиночество станет слишком громким, она поймёт, что дети и внуки — не бизнес-проект. А может, не поймёт вовсе.
Но я знаю точно: когда я стану бабушкой, я буду сидеть со своими внуками бесплатно. А если станет тяжело — просто скажу об этом словами, а не открою блокнот и не начну считать часы.
