Всё начиналось будто бы безобидно: «Я просто шла мимо», «Заглянула на минутку, пирожки принесла», «А я была уверена, что вы уже дома». Анна Сергеевна принципиально не предупреждала о визитах — у неё была своя философия: между родными не должно быть никаких границ и секретов. Стоило мне заикнуться о том, что хотелось бы знать о её приходе заранее, как она тут же прижимала руку к груди и с трагизмом в голосе произносила: «Неужели мне теперь нужно записываться на приём к собственному сыну?»
Поначалу я терпела. Мне было двадцать четыре, я выросла в уважении к старшим и до ужаса боялась любых конфликтов. Я искренне верила, что если буду стараться, быть удобной, правильной и вежливой, это обязательно оценят. Сейчас вспоминать об этом даже неловко — настолько наивной была эта надежда.
Люди с нарциссическими чертами не умеют насыщаться. Им всегда мало. Более того — чем сильнее вы стараетесь угодить, тем отчётливее они чувствуют вашу уязвимость и тем активнее начинают давить. Вы никогда не станете «достаточно хорошей».
Каждый её визит развивался по одному и тому же сценарию. Она входила в квартиру, слегка морщила нос, будто уловила запах чего-то испорченного, и начинала медленный осмотр территории.
— Дорогая, — говорила она, проводя пальцем по корешкам книг, — пыль — сильный аллерген. Ты ведь не хочешь, чтобы у Костеньки появилась астма?
Но настоящей кульминацией стал пресловутый «белый платок». До этого я встречала подобное разве что в анекдотах или старых романах про злобных гувернанток. Однако Анна Сергеевна действительно носила с собой носовой платок.
Она усаживалась за стол пить чай — который я, разумеется, должна была подать немедленно, — и как бы между делом протирала платком край стола, подоконник или выключатель. Затем молча, с видом мученицы, выкладывала посеревший кусочек ткани на стол. Этот жест говорил больше любых слов.
Даже моё терпение оказалось не бесконечным.
Тот день отпечатался в памяти до мелочей. Я только что переболела гриппом, слабость была такой, что обычная кружка казалась неподъёмной. На работе горели сроки, и я притащила отчёты домой. Сидела в пижаме, с немытой головой — в своём же доме имею право — и была окружена бумагами.
Квартира выглядела соответствующе: в раковине — гора посуды со вчерашнего ужина, на полу — кошачья шерсть, на стульях — разбросанная одежда. План был простой: закончить работу, добраться до душа и заказать пиццу.
Звонок в дверь раздался около двух часов дня. Внутри всё похолодело. У Кости были ключи, курьеры всегда звонили заранее. Я сразу поняла, кто это.
Первой мыслью было не открывать. Но Анна Сергеевна знала, что я дома — машина стояла под окнами. Она начала стучать. Я была уверена, что соседи уже наблюдают происходящее в глазок.
Я открыла. На пороге стояла она — во всём своём великолепии: пальто, пакет с «гостинцами», которые потом обязательно нужно отрабатывать благодарностью, и тот самый оценивающий взгляд с головы до ног.
— Господи, ты что, заболела? Или это просто… такой вид? — бросила она и прошла в коридор, не дожидаясь приглашения. Запах застоявшегося кофе и несвежего воздуха был тут же зафиксирован. — Как душно. Костя этим дышит?
Не разуваясь, она прошла в комнату и увидела беспорядок. В глазах мелькнул хищный блеск — наконец-то я была поймана с поличным.
— Я, конечно, всё понимаю, — начала она ледяным голосом, извлекая из сумки платок. — Сейчас все заняты карьерой. Но превращать дом в свинарник… Я обычно не вмешиваюсь, но это уже за гранью.
Она провела платком по телевизору и продемонстрировала серый след. — Просто позор. Бедный мой сын.
И именно в этот момент внутри меня словно щёлкнул переключатель. Паника исчезла, оправдания отключились, включилась холодная ясность. Я вдруг поняла: если сейчас начну объяснять, что болела или работала, я проиграю окончательно и навсегда.
Я посмотрела на неё, на платок, на сжатые губы.
— Вы абсолютно правы, Анна Сергеевна, — сказала я отчётливо и громко.
Она явно ожидала слёз или скандала, но не согласия. — Что?
— Я говорю, вы правы. Грязь, позор, ужас. Я как раз собиралась убираться, но сил уже нет. Как хорошо, что вы зашли. Вы же мама. Вы же хотите помочь сыну не дышать пылью?
Я развернулась и пошла в ванную. Вернулась через минуту с ведром, наполненным водой с моющим средством, шваброй с удобным отжимом и тряпкой для пыли.
Я подошла к ней вплотную и вручила «инструменты». — Вот, вы как раз вовремя. Я катастрофически не успеваю. Начните с гостиной, под диваном пыли больше всего. А я пока закончу отчёт — надо же зарабатывать нам с вашим сыном на жизнь. Спасибо вам, вы просто святая женщина.
Я буквально вложила швабру ей в руки. Этот образ до сих пор стоит у меня перед глазами: ухоженная дама в пальто и с идеальной причёской, замершая посреди коридора со шваброй и выражением абсолютного ужаса и растерянности.
— Ты… ты вообще понимаешь, что себе позволяешь? — прошипела она, когда к ней вернулся дар речи.
— Конечно, — спокойно ответила я. — Я позволяю вам проявить ту самую заботу, о которой вы так любите говорить. Вы ведь не с проверкой пришли? Не может же любящая мать приходить только затем, чтобы тыкать носом в грязь больную невестку. Вы же пришли помочь.
Я улыбнулась самой доброжелательной улыбкой, на какую была способна, развернулась и ушла в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах.
Через минуту я услышала грохот упавшей швабры, затем быстрый стук каблуков и хлопок входной двери.
Вечером состоялся тяжёлый разговор с мужем. Анна Сергеевна, разумеется, позвонила ему первой. В её версии я не просто дала ей швабру — я почти что оскорбила, унизила и выгнала её на улицу.
Костя пришёл домой бледный. — Ты правда это сделала? — спросил он.
— Что именно?
— Мама говорит, ты заставила её мыть полы.
Я рассмеялась и рассказала всё как было. — Костя, — сказала я, — в этом доме хозяйка я. Если даже самый близкий гость начинает вести себя как санитарная инспекция, я буду относиться к нему как к наёмному персоналу. Хочешь проверять чистоту — бери тряпку. Не хочешь — сиди, пей чай и молчи о пыли.
Впервые за три года муж действительно меня услышал. Возможно, он и сам устал от постоянного давления, просто не понимал, как ему противостоять.
Анна Сергеевна не общалась со мной три месяца. Это были лучшие месяцы в моей жизни: тишина, никакой внезапной проверки, никаких белых платков. Мы с мужем наконец начали жить своей жизнью и свободно дышать.
Позже общение постепенно восстановилось, но уже в совершенно ином формате. Теперь она звонит заранее и спрашивает: «Вам удобно?» Когда приходит — сидит на диване. Пыль она видит, но молчит. Потому что отлично помнит вес той самой швабры в своих руках.
