Колёса самолёта оторвались от полосы, и пока лайнер набирал высоту, я невольно посмотрела на пустое кресло 14B рядом со мной. Там должен был сидеть мой муж Егор. Но вместо бирюзовой воды, солёного ветра и долгожданного отпуска он выбрал сырой запах земли, растянутые треники и бесконечные грядки на даче своей матери — Галины Петровны.
Я смотрела в иллюминатор на уменьшающуюся, свинцово-серую Москву и пыталась понять: как мы вообще до этого дошли? Как женщина, считавшая себя разумной и взрослой, оказалась внутри странного любовного треугольника, где третьей лишней стала не соперница, а обычная дача?
Этот отпуск не был спонтанной прихотью. Мы готовились к нему почти полгода. Егор последние месяцы буквально жил на работе, я закрывала один сложный проект за другим, и усталость накопилась у обоих. Мы мечтали об этих днях: только вдвоём, без звонков, отчётов и бытовой суеты.
Я педантично выбирала отель: перечитывала десятки отзывов, рассматривала фотографии номеров, искала место, где будет по-настоящему спокойно. Тур мы оплатили заранее, сумма получилась немаленькой, но решили, что экономить на своём состоянии — последнее дело.
– Наконец-то, – говорил Егор, разглядывая пляжи на экране ноутбука за пару недель до вылёта. – Я буду спать, есть и плавать. И больше ничего.
Я ему верила. Но упустила из виду один фактор, который в нашей жизни всегда имел имя и отчество — Галина Петровна.
Мама у него «старенькая», а годовщина, проблемы и поводы находятся каждый год
Сейчас я понимаю, что такой финал был почти неизбежен. Все сигналы были на поверхности, но, как и многие женщины, я предпочитала закрывать на них глаза.
Достаточно вспомнить нашу годовщину год назад. Мы заранее забронировали ресторан, я купила новое платье и готовилась к вечеру. За час до выхода позвонила она. У неё «подскочило давление», и срочно понадобилось, чтобы Егор привёз лекарства. Ни скорую вызвать, ни доставку оформить — он поехал сам. Просто сорвался, оставив меня одну, нарядную, посреди квартиры. Вернулся через три часа, пропахший мамиными котлетами и абсолютно спокойный. Давление, как выяснилось, пришло в норму сразу после появления сына.
– Ну она же старенькая, ей страшно, – оправдывался он.
Ей шестьдесят два. Она активная женщина, до сих пор работает и руководит отделом в бухгалтерии. Но стоит сыну переключить внимание, как дома она превращается в беспомощного ребёнка.
Ты не понимаешь, для неё это святое
За три дня до вылёта мы собирали чемоданы. Я перебирала купальники, Егор искал ласты. И тут зазвонил телефон.
Я даже не смотрела на экран — всё было ясно по тому, как изменилось его лицо. Из расслабленного и довольного оно стало напряжённым, виноватым.
– Да, мам. Что случилось? Нет, мы в субботу улетаем, ты же знаешь… Да… Но билеты невозвратные… Мам, ну какой огород, мы же обсуждали…
Он слушал долго. Потом посмотрел на меня, и я всё поняла ещё до того, как он открыл рот.
– Она плачет, – сказал он. – Говорит, что отец, будь он жив, никогда бы не позволил, чтобы огород зарос. У неё спина… Если я не приеду, она сама пойдёт копать и там умрёт.
Я стояла с купальником в руках и чувствовала, как внутри поднимается отчаяние.
– Егор, – сказала я почти шёпотом. – Мы улетаем послезавтра. Мы потратили на этот тур кучу денег. Ты серьёзно считаешь, что картошка, которую можно купить в магазине, важнее нашего отпуска?
– Ты не понимаешь, – он начал раздражаться. – Для неё это святое. Память об отце. Она не переживёт, если дача запустеет. Я съезжу, помогу, и…
– И что? – перебила я. – Мы улетаем в субботу утром, а копать нужно все выходные.
– Может, перенесём поездку? Или я прилечу позже?
– Билеты невозвратные, отель оплачен. Ты предлагаешь выкинуть деньги и мою мечту ради грядок?
– Не ради грядок, а ради матери! – рявкнул он. – Какая ты эгоистка, тебе бы только задницу на пляже греть, а там человек страдает!
В тот момент я окончательно поняла: решение уже принято, и меня в нём нет.
Я заслужила этот отпуск
Следующий день был адом. Он давил на чувство вины, говорил, что я чёрствая и не ценю семью, предлагал поехать с ним на дачу.
Я смотрела на него и не узнавала человека, за которого выходила замуж.
– Я не поеду на дачу, – сказала я вечером, накануне вылёта. – И поездку отменять не собираюсь.
– В смысле? – он растерялся. – Ты одна поедешь?
– Да. Я заработала на этот отдых и имею на него право. А ты можешь ехать копать, если считаешь нужным.
Он был уверен, что я блефую. Что «нормальная жена» наденет резиновые сапоги и встанет рядом с ним на грядке.
Утром я вызвала такси. Он лежал на диване, отвернувшись к стене.
– Если уедешь, – бросил он мне вслед, – можешь не возвращаться. Ты предала семью.
– Нет, Егор, – ответила я из дверей. – Предательство было вчера, когда ты решил, что каприз твоей мамы важнее нашего общего решения. А я просто лечу в отпуск.
Первые два дня у моря я плакала, чувствовала себя брошенной и всё время проверяла телефон, надеясь увидеть: «Прости, я был идиотом, лечу к тебе».
Вместо этого приходили сухие сообщения: «Вскопали три грядки. Маме плохо, вызывали врача. Перенервничала из-за твоей выходки».
Оказалось, что мой вылет в оплаченный нами отпуск — это «выходка». А его отказ от всех планов ради дачи — подвиг.
На третий день я проснулась, вышла на балкон, вдохнула морской воздух и вдруг поняла: мне хорошо. Никто не гудит над ухом, не обсуждает мамины посадки, не тянет на себе чужие тревоги. Я осознала, что долго тащила не только свои проблемы, но и его зависимость от матери и неспособность сказать «нет».
Я заказала коктейль, легла на шезлонг и отправила ему фото с подписью, родившейся сама собой: «Хорошего урожая, любимый! Надеюсь, картошка согреет тебя зимой так же, как меня сейчас греет это солнце».
В ответ посыпались сообщения — обвинения, оскорбления, слова о том, что я «глумлюсь над святым». Потом подключилась свекровь. Я не брала трубку. Позже пришло её сообщение: «Я знала, что ты его никогда не любила. Ты эгоистка. Бедный мой мальчик».
Я заблокировала их обоих и решила: эти десять дней — только мои. Разбираться с браком буду потом.
Ты обязана извиниться перед мамой
Домой я вернулась загорелая, отдохнувшая и с чётким планом. В квартире было пусто и тихо: Егора не оказалось, часть вещей исчезла. На столе лежала записка: «Я живу у мамы. Пока ты не извинишься перед ней и передо мной, нам не о чем говорить».
Извиниться — за то, что не стала жертвой их семейной зависимости?
Я молча собрала оставшиеся его вещи в коробки и отправила курьером по адресу свекрови.
Мы развелись через три месяца. Было тяжело: крики, сцены, обвинения в суде о том, что я «разрушила жизнь её мальчика». Сейчас Егор живёт с матерью, они ездят на дачу каждые выходные. Насколько мне известно, новых отношений у него так и не появилось — ни одна женщина не выдерживает конкуренции с грядками и маминым давлением.
