Мы с Викой вместе уже шесть месяцев. Она невероятная: добрая, умная, работает топ-стилистом в известном салоне. Вика живёт в мире красоты, и это видно сразу — она всегда выглядит безупречно. Яркий макияж, наращённые ресницы с кукольным эффектом, идеальная укладка — да, всё это про неё. И мне это искренне нравится. Идя рядом с ней, я чувствую гордость: со мной эффектная, ухоженная женщина, на которую оборачиваются.
На этот Новый год я решил, что пора познакомить Вику с родителями. Моя семья — люди старой формации: прямолинейные, простые, иногда чересчур резкие. Я заранее предупредил Вику, что могут быть неловкости, но она очень хотела произвести хорошее впечатление.
К этому вечеру она готовилась так, словно выходила на красную дорожку. Купила роскошное синее платье, сделала «голливудскую волну» и свой фирменный, выразительный макияж. Когда я подъехал за ней, у меня буквально перехватило дыхание — она выглядела как кинодива.
У родителей уже собралась вся родня: мама, папа, тётя с мужем и бабушка. Стол ломился от оливье, холодца и селёдки под шубой. Мы зашли, поздоровались — и повисла та самая короткая, но ощутимая пауза, когда все молча оценивают «новенького».
— Ну ничего себе… — первой нарушила тишину тётя, поправляя очки. — Какая… яркая девушка.
Мы сели за стол. Первые полчаса прошли относительно спокойно: тосты, звон бокалов, формальные разговоры. Вика заметно нервничала, почти не ела и старательно улыбалась. Я держал её за руку под столом, стараясь поддержать.
Но чем выше становился градус за столом, тем свободнее становились языки. Я видел, как мама всё это время внимательно, почти в упор, разглядывает Викины глаза.
— Вика, деточка, — начала она с притворной лаской, откладывая вилку, — а глаза у тебя не устают?
— Нет… а с чего бы? — удивилась Вика.
— Ну как же, такая тяжесть на веках. Сколько там этих рядов? Я всё боюсь, что ты моргнёшь посильнее — и нас опахалом сдует.
Кто-то за столом тихо хихикнул. Отец, уже разрумянившийся от коньяка, подхватил:
— Да уж, сынок. Раньше девки сажей мазались, а теперь пластик на глаза лепят. Смотри, проснёшься утром — а рядом совсем другой человек.
Вика покраснела, опустила глаза в тарелку и замерла. Я почувствовал, как её ладонь в моей руке стала холодной. Попробовал сгладить ситуацию:
— Мам, пап, ну что вы. Сейчас такая мода. Вика в этом профессионал.
Но их уже было не остановить — они уловили слабину.
— Мода модой, — подключилась бабушка, — но это же вульгарно. В приличный дом пришла — и выглядит неизвестно как. Где твои настоящие глаза, милая?
— Ты не обижайся, Вика, — добила мама, — мы люди простые, говорим прямо. Но ты бы сходила умылась перед десертом. А то, честно, страшновато смотреть. Как кукла неживая.
Вика всхлипнула. Тихо, почти неслышно, но я это уловил. Она выдернула руку и начала вставать, явно собираясь уйти — если не в ванную, то вообще прочь.
И в этот момент меня словно переключило. Я смотрел на родных людей, которые с улыбками и под прикрытием «честности» методично унижали женщину, которую я люблю. Женщину, которая три часа собиралась, чтобы им понравиться.
Я резко поднялся и отодвинул стул.
— Сядь, Вика, — сказал я твёрдо. Она послушалась.
Потом я обвёл взглядом притихший стол и наконец произнёс то, что давно должно было быть сказано:
— А теперь слушайте внимательно. Вика готовилась к этому вечеру неделю. Она хотела быть красивой — для меня и для вас, из уважения к этому дому. И за это она получает насмешки и унижения?
— Антоша, ну что ты так завёлся, мы же пошутили… — попыталась отыграть назад мама.
— Нет, — отрезал я. — Это не шутки. Это хамство. Вам не нравится её макияж? Прекрасно. А мне не нравится твоё химическое «воронье крыло», мам, которым ты закрашиваешь седину. Мне не нравится папин живот, лежащий на столе. И мне не нравятся тётины брови, которые скоро на затылок уползут. Мы все стараемся выглядеть лучше. Просто Вика делает это профессионально и красиво, а вы — как получается.
За столом повисла мёртвая тишина.
— Если ваша «натуральность» обязательно идёт в комплекте с грубостью и отсутствием такта, то я выбираю наращённые ресницы. Вика, собирайся. Мы уходим.
Мы одевались в коридоре под мамины причитания: «До курантов ещё час! Куда вы на ночь глядя?» Я молча вызвал такси.
Новый год мы встретили вдвоём — на заднем сиденье машины, где-то между родительским домом и нашей квартирой. Вика плакала, размазывая тушь, которую так старательно наносила. А я обнимал её и думал, что это был лучший поступок, который я совершил за весь год.
С родителями я теперь общаюсь сухо, только по телефону. Они уверены, что я променял семью на «раскрашенную куклу» и требуют извинений за испорченный праздник. А я считаю, что праздник испортили они — своим длинным языком. И моя настоящая семья теперь там, где мою женщину не просят «умыться, потому что страшно смотреть».
