Мой отец — самый обычный мужчина: уважает рыбалку, пересматривает старые комедии и считает пельмени со сметаной лучшим блюдом на свете. После смерти мамы он заметно сник — стал ходить понурый, зарос щетиной, будто погас изнутри. А потом вдруг словно ожил.
— Оль, знакомься, это Лена!
Я чуть не захлебнулась чаем. Лене было тридцать девять, а папа уже давно разменял седьмой десяток. Она выглядела как с картинки: идеальный маникюр, подкачанные губы, дорогой аромат духов. А папа рядом с ней сиял, словно начищенная монета, ловил каждый её взгляд и слово.
Поначалу я молчала. Ну думаю, пусть порадуется человек, может, и правда чувства. Всякое в жизни бывает.
Но довольно скоро начали всплывать странные детали. Приезжаю как-то к ним — папа сидит понурый, перед ним тарелка с брокколи.
— Леночка сказала, что у меня желудок слабый, диета, — оправдывается он.
А сам за это время так исхудал, что рубашка на нём висела, да и взгляд стал какой-то виноватый, будто он постоянно в чём-то провинился.
Потом стало ещё хуже. Лена запретила ему рыбалку — «продует», телевизор — «нервы портит». Зато всё чаще заводила разговоры о море и мягком климате. Мол, в наших широтах папе совсем плохо, нужно продавать квартиру и переезжать в домик в Анапе. А оставшиеся деньги вложить в «развитие».
А квартира у отца — трёхкомнатная, в самом центре.
Я пыталась поговорить с папой, но он будто под гипнозом:
— Оля, ты просто завидуешь нашему счастью. Лена мне жизнь продлевает.
Тогда я поняла: спорить бесполезно. Она настолько его обработала, что я в его глазах превратилась почти во врага.
Каждый мой визит выглядел одинаково. Лена улыбалась, наливала чай, но глаза оставались холодными. И всё время старалась меня выпроводить:
— Ой, Вите пора лекарства принимать и отдыхать, ты уж не засиживайся.
И тогда я решила проверить эту «ангельскую» женщину.
В одну субботу приехала с тортом. Лена скривилась, но в дом пустила. Мы пили чай, папа был какой-то заторможенный, вялый. Лена щебетала о погоде и всё время поглядывала на часы.
— Оль, у нас хлеб закончился, сбегаешь до киоска? А то Вите бутерброд не с чем сделать.
Я согласилась, вышла в прихожую, надела кроссовки и вдруг поймала себя на мысли: «Сейчас или никогда». Достала старый телефон, включила диктофон и спрятала его на шкафу, за шапками. Снизу его не видно, а слышимость там отличная.
— Я быстро! — крикнула я и хлопнула дверью.
На самом деле я спустилась этажом ниже и просто стояла, прислушиваясь к собственному сердцу. Стыдно было? Да. Но страх за отца оказался сильнее. Минут двадцать я ходила вокруг дома, купила этот несчастный батон.
Вернулась — Лена сама любезность. Папа дремал прямо за столом. Телефон я забрала незаметно, уходя. Домой мчалась как на пожар.
Включила запись. Сначала шум, шаги… а потом голос Лены — совсем не тот ласковый, каким она говорила с папой. Грубый, резкий, прокуренный.
Она кому-то звонила:
— Да достал он меня, Марин! Сил нет, сидит, слюни пускает. Я ему феназепама подсыпаю, чтобы не ныл, а он всё никак не отключается. Когда уже сделку оформим? Я эту квартиру ненавижу, тут всё старьём воняет. Сдадим деда в деревню, пусть там доживает, а сами заживём. Деньги — пополам, как договаривались. Ты риелтора только подгони.
И такой мерзкий смешок в конце.
У меня волосы встали дыбом. Феназепам? Деревня? «Доживает»?
Утром я была у папы. Лены не оказалось — убежала «на ноготочки». Папа сидел на кухне, ковырял свою брокколи.
— Пап, отложи вилку. Послушай.
И я включила запись.
Сначала он улыбался, думал, что это музыка. А потом побледнел. Начал тяжело дышать, словно воздуха не хватало. Когда запись закончилась, он ещё несколько минут молчал, глядя в одну точку.
— Феназепам… — выдавил он. — А говорила, витамины…
Через час Лена вернулась — весёлая, с пакетами.
— Витюша, я форель купила!
Папа встал, подошёл к ней. Я думала — ударит. Но он просто взял пакеты, поставил на пол и открыл дверь.
— Уходи.
— Витя, ты что, шутишь? — захлопала она ресницами.
— Я слышал запись. Про слюни, про деревню и про таблетки. Уходи, пока я полицию не вызвал.
Тут с неё будто маска сорвалась. Она визжала, называла его старым импотентом, кричала, что он никому не нужен, что сдохнет один в своей трёшке. Папа молча закрыл дверь на два замка.
Вечером мы впервые за много лет пили коньяк. Ели магазинные пельмени с майонезом и перцем. Вредно, да. Зато вкусно и по-настоящему.
— Прости меня, доча, — сказал он. — Дурак старый, сказки захотелось.
— Ничего, пап. Главное — вовремя очнулся.
Сейчас у папы всё хорошо. Он завёл спаниеля, по утрам гуляет с ним, играет с мужиками во дворе в домино. А о «любви» вспоминать не любит. Говорит, слишком дорого такие уроки обходятся.
