Антонина вернулась к себе спустя две недели. Тихо, почти незаметно, по-английски — в тот момент, когда её «прынц» наматывал очередные круги на стадионе. Она затащила чемодан в родную прихожую, где пахло ванилью, уютом и покоем, скинула туфли, рухнула на диван и сказала в пустоту:
— Господи, как же хорошо… Можно просто лежать и не втягивать живот!
А ведь всё начиналось красиво, почти как сказка про вторую молодость и новый шанс на счастье.
Петру было шестьдесят два. Антонине — пятьдесят семь. Познакомились они, как это сейчас принято, вовсе не на танцах для «тех, кому за», а в бассейне. Судьба, современная версия.
Пётр относился к редкой породе мужчин «огурчик». Подтянутый, живой, с блеском в глазах, будто ему не шестой десяток пошёл, а он только что в пионеры вступил. Ни живота, ни одышки. Скандинавские палки — обязательно, зимой лыжи, летом велосипед, в любое время года — шагомер и бутылка воды.
— Тоня, жизнь — это движение, — вдохновенно вещал он на первом свидании, размешивая сахарозаменитель в цикории. Кофе он не пил принципиально — вредно. — Мы не старые, мы просто опытные. Надо брать от жизни всё. Я, например, в следующем году планирую восхождение на гору. Пойдёшь со мной?
Антонина, которая последний раз поднималась пешком на пятый этаж в далёком 2008-м, когда сломался лифт, кивала заворожённо. Ей, женщине мягкой, уютной и, будем честны, немного ленивой, Пётр показался настоящим спасательным кругом.
«Вот он, — думала Тоня, глядя на его румяные щёки. — Вытащит меня из болота. Будем гулять, дышать, может, даже похудею. А то засиделась: сериалы, диван, плед…»
Общество ведь не дремлет: «В пятьдесят жизнь только начинается», «Старость меня дома не застанет». Стыдно нынче быть просто бабушкой на лавочке — нужно быть «активной», «осознанной», «в ресурсе». И Антонина решилась.
Она отдала кота сестре — «у Петра аллергия, да и негигиенично это», собрала чемодан с нарядами и переехала к жениху-спортсмену. Казалось, впереди — светлая, бодрая жизнь.
Энтузиазма хватило ровно на две недели. Потом выяснилось, что есть три незыблемых столпа, три кита, на которых держалась жизнь Петра, и о которых они, опьянённые романтикой, забыли поговорить заранее.
Пункт первый: режим пионерлагеря «Ромашка».
Антонина обожала выходные. Для неё утро начиналось в девять: сладкий кофе, телефон, новости, неспешное вхождение в день. Это было её святое время, её личная медитация.
У Петра утро начиналось в 5:30.
В первую же субботу Антонина проснулась от того, что с неё сдёрнули одеяло.
— Солнышко, подъём! — бодро гаркнул Пётр, стоя посреди комнаты. — Солнце уже высоко. Тонечка, вставай, здоровье проспишь!
— Петя, ты с ума сошёл? — простонала Антонина, пытаясь зарыться обратно в подушку. — Пять утра. Люди ещё спят.
— Кто рано встаёт, тому Бог подаёт, — бодро отрезал он. — Сейчас контрастный душ, потом зарядка, потом пробежка. Тело надо будить.
И началось. Контрастный душ оказался пыткой, бодрая музыка — издевательством, а зарядка — формой насилия над сонной, злой Тоней.
— Выше ногу, Тоня! У нас застой лимфы, — командовал Пётр.
К семи утра Антонина чувствовала себя как шахтёр после смены и мечтала либо сбежать домой, либо огреть Петра чем-нибудь тяжёлым. Но сил не было ни на то, ни на другое. А он сиял, требовал завтрак и выглядел абсолютно счастливым.
Пункт второй: гастрономический аскетизм.
Антонина любила вкусно поесть. Она умела готовить борщ, от которого плакали соседи, и котлеты с хрустящей корочкой.
Пётр считал еду топливом. Причём исключительно экологичным.
Когда Тоня в первый вечер нажарила картошки с грибами, Пётр посмотрел на сковородку так, будто там лежали отходы жизнедеятельности.
— Тоня, ты что? Это же чистый холестерин, — ужаснулся он. — Мы такое не едим.
— А что мы едим? — осторожно спросила она, пряча батон за спиной.
— Правильную пищу. Паровые овощи, отварную грудку, гречку без соли и много зелени.
Неделю Антонина существовала на грани голодного обморока. В холодильнике Петра царил сельдерей, обезжиренный творог, похожий на оконную замазку, и какие-то пророщенные зёрна подозрительного вида.
— Петя, может, хоть докторской купим? — взмолилась она к среде.
— Колбаса под запретом! — отрезал он. — Тоня, у тебя лишний вес. Я сделаю из тебя конфетку. Потом спасибо скажешь.
Антонина смотрела на морковку и представляла разные сценарии мести. Она не хотела быть конфеткой. Она хотела быть сытой. Ей снились пельмени с маслом и сметаной.
Пункт третий: отдых — это изнурение.
Антонина наивно думала, что вечерами они будут лежать на диване, смотреть сериалы и обниматься.
Но у Петра не было телевизора. Принципиально.
— Он отупляет, — заявил он. — Мы не будем тратить жизнь на выдумки.
— А чем будем? — с тоской спросила Тоня, глядя на пустую стену.
— Развиваться. Гулять. Читать вслух.
«Прогулки» превращались в марш-броски, где Пётр командовал дыханием, а Антонина мечтала дожить до ближайшей аптеки. В выходные он запланировал поход с палаткой.
— Петя, у меня спина болит! — взмолилась она. — Я хочу полежать, кроссворд порешать!
— Спина от лени, — безапелляционно заявил он. — Движение лечит всё.
В тот вечер, когда Пётр ушёл на очередную тренировку, Антонина открыла холодильник, увидела там одинокий пучок укропа и всё поняла. Хватит.
Она не хочет гор, марафонов и жизни на сельдерее. Она хочет быть нормальной женщиной, которая имеет право на котлету, дневной сон и лень. Она поняла: «активный мужчина» — это красиво в анкете. В жизни — утомительно, голодно и душно. Это не про любовь, а про обслуживание чужого невроза.
Она собрала вещи за пятнадцать минут и оставила записку:
«Петя, ты замечательный. Но я не создана для твоего темпа. Ухожу доживать свой век с телевизором и пельменями. Прости».
Дома она заказала большую пиццу, забрала кота и включила сериал. Кот смотрел с пониманием.
Антонина вытянула ноги, сделала глоток сладкого чая и почувствовала себя абсолютно счастливой.
А Пётр, говорят, снова в поиске. В анкете у него так и написано: «Ищу спутницу для покорения вершин». Что ж, удачи ему.
А вы смогли бы жить в режиме «нон-стоп» ради любви? Или свои привычки и комфорт дороже любого «живчика»?
