В просторном зале собралась родня. Дочь покойной, Клавдия, грузная и напряжённая, сидела, машинально прокручивая кольцо на пальце. По соседству, уткнувшись в экран смартфона, развалился Стас — тот самый «обожаемый внук». Двадцать шесть лет, равнодушный взгляд и полное отсутствие интереса к происходящему: он даже не оторвался от телефона, когда нотариус покинул комнату.
— Значит так, — наконец заговорила Клавдия, демонстративно не глядя на Татьяну. — Всё это бумажки пустые. Мать была уже не в себе. Возраст, деменция. Через суд докажем, что она не понимала, что подписывает.
— У Анны Петровны имелась справка от психиатра, — спокойно, но уверенно возразила Татьяна. — Совсем свежая. Она специально оформила её в день составления завещания. Сказала: «Чтобы Клава потом не объявила меня сумасшедшей».
— Ты посмотри, какая предусмотрительная! — вспыхнула Клавдия и вскочила с места. — Обрабатывала старуху? Супчики таскала? Жалела себя? Конечно, квартирка в центре — лакомый кусок! Мы ей родная кровь, а Стасик — единственный внук! Она в нём души не чаяла!
Стас наконец поднял глаза и посмотрел на Татьяну так, будто её вообще не существовало.
— Мам, хватит кричать, — бросил он лениво. — Юристы разберутся. Оспорим. Бабка под конец странная стала, это всем ясно.
Слово «бабка» больно резануло слух. И Татьяна невольно вспомнила, как Анна Петровна с теплом показывала ей детские снимки Стаса, как вязала ему носки, которые он ни разу не надел, как радовалась каждому его лайку в социальных сетях, словно это было событие вселенского масштаба.
— Я не собираюсь с вами скандалить, — сказала Татьяна, раскрывая папку. — Квартира мне не нужна. Я бы отказалась, правда. Но Анна Петровна взяла с меня обещание. Она оставила письмо и велела зачитать его вам, если начнётся ругань. А она, как видите, уже началась.
— Ну давай, читай, — усмехнулся Стас, снова уткнувшись в телефон. — Послушаем бред сумасшедшей.
Татьяна вынула из папки обычный тетрадный лист. Руки у неё заметно дрожали.
«Клава, Стасик.
Если Таня читает это письмо, значит, вы всё-таки приехали делить метры. И, скорее всего, уже облили её грязью. Клава, ты, наверное, прикидываешь, за сколько можно продать эту трёшку, чтобы закрыть кредиты Стаса за машину. Я не осуждаю. Просто хочу напомнить одну дату — 14 февраля прошлого года.
Помните? Я тогда поскользнулась в ванной. Бедро хрустнуло так, что в ушах зазвенело. Упала и не смогла подняться. Шесть часов пролежала на холодной плитке. Телефон звонил в комнате, но я не могла до него доползти.
Когда всё же дотянулась до трубки, набрала тебя, Клава. Ты сбросила звонок и прислала сообщение: “Мам, мы в ресторане, праздник, не нуди. Завтра перезвоню”. Я позвонила тебе, Стас. Ты ответил. Я сказала: “Стасик, мне больно, я упала”. Ты рассмеялся кому-то рядом и сказал: “Ба, давай потом, тут движуха”. И отключился.
Вы не перезвонили ни вечером, ни утром.
Меня спасла Таня. Она услышала, как через вентиляцию воет моя кошка Муська. Таня вызвала МЧС, помогла вскрыть дверь, сидела со мной в больничном коридоре, пока меня оформляли.
Она ухаживала за мной, кормила с ложки, выносила утку — и не ради квартиры. Тогда она даже не знала, приватизирована ли она вообще.
Вы приехали через неделю. Привезли пакет апельсинов, на которые у меня аллергия. Постояли пять минут у дверей палаты, морщась от запаха хлорки, и ушли. Клава, ты тогда сказала врачу: “Ну, 80 лет, пожила своё, готовьтесь”.
Я не собиралась умирать. Я хотела жить. И тогда поняла: родные — это не те, с кем совпадает ДНК. Родные — это те, кто подаст стакан воды, когда ты лежишь на полу и не можешь встать.
Квартира — это всего лишь стены. Вы их продадите и быстро проедите. А для Тани это память о наших вечерах. Мы с ней пили чай, пока у вас “не было времени”.
Не злитесь на неё. Злитесь на тот ресторан 14 февраля.
Прощайте.
Мама и Бабушка».
Татьяна дочитала и аккуратно положила лист на стол.
Клавдия медленно опустилась в кресло. Вся её напористость исчезла. Она сидела, уставившись в одну точку, нервно теребя пуговицу на пиджаке. Тот ресторан она помнила слишком хорошо. И то раздражение, с которым сбросила мамин звонок во время тоста.
Стас убрал телефон в карман. Впервые на его лице появилось растерянное, почти детское выражение. Он вдруг осознал: это не чей-то пост и не чужая история. Это про него. Про то, каким он оказался.
— А кошка… — тихо спросил он. — Муська где?
— У меня, — так же тихо ответила Татьяна. — Спит на моей подушке.
Стас кивнул, резко поднялся и одёрнул куртку.
— Пошли, мам.
— Подожди… а как же… — Клавдия подняла на сына потерянный взгляд.
— Пошли, я сказал, — резко бросил он, но тут же смягчил голос. — Нечего тут делать. Только позориться.
Они ушли быстро, не попрощавшись. Клавдия запнулась о порог, и Стас машинально поддержал её под локоть. Дверь захлопнулась.
Татьяна знала: оспаривать завещание они не станут. Не позволят остатки совести. В этом и заключалось настоящее наказание, оставленное Анной Петровной. Жить с осознанием того, что посторонний человек оказался ближе и роднее собственной крови.
