— Катюш, ну хоть одним глазком… Я ведь там не была, страшно сказать сколько лет. Возьмите меня с собой, я вам мешать не стану. Сяду тихонько, кроссворды поразгадываю.
Мама не настаивала — она именно уговаривала, почти по-детски. Скоро семьдесят, а стояла передо мной, как провинившаяся ученица: руки прижала к груди, смотрит снизу вверх. От этого взгляда внутри всё переворачивалось — жалость вперемешку с глухим, стыдным раздражением.
Мы с Женей вкалывали ради этого отпуска как проклятые, полгода без выходных. Мечтали о тишине, море, вине и о том, что никто не будет говорить про давление, рассаду и «надень кофточку». А тут — мама. Со своим вечным «продует» и привычкой считать каждую копейку.
— Жень, ну мы же не изверги, — шептала я ночью, когда мама уже спала в соседней комнате. — Денег у неё нет, ты знаешь. Ну когда она ещё это море увидит?
— Катя, ты понимаешь, что это конец? — устало вздохнул Женя, потирая переносицу. — Это будет не отпуск, а санаторий «Ромашка».
Но мы всё равно уступили. Купили билеты, поменяли бронь на двухкомнатный номер — чтобы хоть какие-то границы между нами остались.
Комедия началась ещё дома. Мама обмотала чемодан пищевой плёнкой так, что он стал похож на кокон гигантской гусеницы. «Чтобы не поцарапали, Катя, чемодан-то новый, немецкий».
В аэропорту она громко переживала, не отнимут ли у неё корвалол, и пыталась скормить Жене варёные яйца — «а то пропадут». Женя молча уткнулся в телефон, я глотала успокоительное.
В отеле мама первым делом пересчитала полотенца и, узнав цену за ночь, схватилась за сердце.
— Господи, Катя… да это ж две мои пенсии. Зачем так шиковать? Я бы и на коврике поспала.
Меня это злило до дрожи. Хотелось, чтобы она радовалась, а не заставляла меня чувствовать вину за то, что мы можем себе это позволить.
Вечером мы пошли в ресторан — дорогой, прямо у воды, с белыми скатертями и живой музыкой. Я хотела праздника, ощущения красивой жизни.
Мама вышла при полном параде: в своём единственном нарядном платье с люрексом, пахнущем шкафом и нафталином. В руках — неизменная авоська, потертая, с облезлыми ручками.
— Мам, ну зачем тебе эта сумка? — не выдержала я. — Мы же не на рынок.
— Надо, Катя, — упрямо ответила она.
За столом Женя заказал рыбу, вино. Мама сидела на самом краешке стула, боялась лишний раз звякнуть вилкой. Было видно: она здесь чужая, не в своей среде.
Мне было стыдно за себя, но я ничего не могла поделать. Хотелось, чтобы всё выглядело идеально, «как в кино», а мамина авоська портила мне весь кадр.
И вдруг она отодвинула салат, в котором, по её мнению, была одна трава, и полезла в сумку.
— Я хотела показать… Я ведь не просто так на море просилась, доченька.
На стол лег старый фотоальбом — тяжёлый, в потёртом красном бархате. Он выглядел чужим среди бокалов и приборов.
— Мам, давай потом… В номере, — простонала я.
— Нет, сейчас.
Она раскрыла альбом. Чёрно-белое фото: молодая девушка в смешном купальнике смеётся, стоя по колено в воде. Красивая, невозможно оторвать взгляд.
— Это я, — тихо улыбнулась мама. — Семьдесят девятый. Гагры.
— Вы были очень красивой, Галина Петровна, — осторожно сказал Женя.
Мама перелистнула страницу. Рядом с ней — парень, высокий, лохматый, в джинсах-клёш. Он смотрел на неё так, что даже сквозь старую бумагу чувствовалось тепло.
У меня перехватило горло. Я никогда не видела отца молодым. Он исчез, когда мне было три. Мама выжгла всё, что с ним связано. Я выросла с мыслью: он предал и ушёл.
— Это твой папа, Катя. Мы были счастливы. Здесь, на этом берегу.
— Зачем? — я отложила вилку, аппетит пропал. — Зачем ты тащила этот альбом через полмира? Чтобы напомнить мне о предателе?
— Он не предатель, — спокойно и твёрдо сказала мама. — Смотри дальше.
Она достала из альбома справку и выцветшие советские квитанции.
— Тебе было три года, ты тяжело заболела. Врачи разводили руками: нужен был центр, профессора, лекарства. Денег — ноль.
Шум моря стал глухим, словно вату в уши заложили.
— Твой отец продал всё: любимую «Яву», пластинки. Не хватило — продал долю в родительском доме и уехал на Север, на буровую. Там платили хорошо. Он поехал зарабатывать тебе на жизнь.
— Почему он не вернулся? — голос сорвался.
— Он слал деньги. Мы тебя вылечили. А потом… авария. Мне принесли телеграмму. Я испугалась сказать правду. Думала, ты будешь винить себя. Злость легче пережить, чем вину. Я, наверное, ошиблась.
Мама провела дрожащей рукой по фотографии.
— Я привезла альбом, потому что мы с ним мечтали сюда вернуться. Вместе. Или с тобой. Я приехала попрощаться и отдать тебе правду. Ты не брошенный ребёнок, Катя. Ты — ребёнок большой любви.
Мой «идеальный отпуск» рассыпался в пыль. Все мои раздражения из-за платья, сумки, неуместности — стали смешными и мелкими.
Я смотрела на маму — маленькую, в нелепом платье, с морщинами у глаз. Она сорок лет несла эту ложь ради моего спокойствия. Экономила на себе, чтобы у меня была нормальная жизнь. А я стеснялась её авоськи.
— Мам…
Слёзы полились сами, прямо в тарелку с остывшей рыбой. Женя молча сжал мою руку.
Вечер был безнадёжно «испорчен». Мы не смеялись и не изображали красивую жизнь. Мы сидели, плакали и листали старые фотографии под шум прибоя. И это был самый настоящий вечер в моей жизни — живой, честный, без фальши.
