Михаил впервые привёл Арину в большую квартиру в старом доме с высокими потолками. Обстановка сразу давила своей неподвижной основательностью: тяжёлая мебель из тёмного дерева, портьеры с кистями, портреты незнакомцев в позолоченных рамах. Казалось, здесь всё было пропитано ощущением застывшего времени и собственного величия.
— Мишенька, наконец-то ты познакомишь нас с той самой девушкой, о которой так много рассказывал, — произнесла его мать, Элеонора Львовна, не поднимаясь с кресла. Голос её был глубоким, отточенным, словно реплика из давно выученной пьесы.
Арина, преподаватель истории и студентка исторического факультета, привыкшая слышать интонации между строк, мгновенно уловила в этих словах оттенок снисходительного превосходства. Она протянула руку, и сухая, холодная ладонь коснулась её пальцев лишь на секунду.
— Арина, — представилась она спокойно.
— Очень приятно… Арина. А отчество? — уточнила хозяйка.
— Ивановна.
Элеонора Львовна на мгновение прикрыла глаза, будто услышала что-то неприятное или неуместное.
— Мишенька, присаживайся, рассказывай. А ты, девочка, можешь пока посмотреть нашу библиотеку. У нас немало редких книг. Хотя… возможно, тебе ближе что-то попроще, современное.
Так началось то, что со временем стало привычным фоном. Слова «простая», «из деревни», «без традиций» никогда не звучали напрямую, но постоянно витали в воздухе. Они прятались в паузах, взглядах и интонациях.
— Мама у меня со странностями, — оправдывался Михаил позже, уже в их небольшой квартире. — У неё в голове эти родословные, дворянство… Она этим живёт. Не принимай близко. Ей просто важно чувствовать свою значимость.
Арина не возражала. Историк по складу мышления, она умела отделять миф от реальности и понимала, что за любым культом прошлого часто скрывается обычный человеческий страх быть незаметным. Она терпеливо выслушивала замечания о своей семье — родителях-агрономах, брате-инженере, которых свекровь объединяла одним словом «простые». За столом Арина делала вид, что задумалась, когда Элеонора Львовна заводила очередную речь.
— Генетику не обманешь, — рассуждала та, аккуратно размазывая масло по хлебу. — Манеры можно выучить, воспитание — дело наживное. Но порода есть порода. Наши предки даже в самые тяжёлые времена оставались людьми особого склада.
Михаил в такие минуты внимательно разглядывал узор на скатерти. Арина молчала, но каждое слово аккуратно откладывалось в её памяти, словно документ в архивной папке. Терпение для неё было не слабостью, а способом наблюдения.
Юбилей Элеоноры Львовны обещал стать кульминацией её жизни. Шестьдесят пять лет — время подведения итогов и демонстрации достижений. В ресторане собрались гости: дамы почтенного возраста, похожие на именинницу, несколько родственников, бывшие коллеги. Разговоры были чинными и предсказуемыми — здоровье, прошлое, дети.
После третьего тоста Элеонора Львовна, наслаждаясь вниманием, решила подытожить и семейную тему.
— Дорогие мои, — начала она с торжественной плавностью. — Для меня семья — это традиция и преемственность поколений. К сожалению, сейчас это часто утрачивается. Вот мой Мишенька, — она ласково коснулась рукава сына, — душа моя. Но, увы, он не сумел сохранить чистоту рода. Впрочем, мы люди широких взглядов. Мы приняли Арину в семью. Несмотря на всё. И стараемся направить её, привить правильные… ценности.
В зале повисла тяжёлая тишина. Гости замерли, не зная, куда деть глаза. Михаил покраснел и уставился в тарелку. Казалось, ещё мгновение — и неловкость растворится в общем шуме.
Но Арина спокойно отодвинула стул и поднялась. На её лице появилась лёгкая, почти беззаботная улыбка — та самая, с которой она сообщала студентам о неожиданной контрольной.
— Дорогая Элеонора Львовна, — её голос прозвучал удивительно чётко. — Благодарю за столь тёплые слова. И раз уж речь зашла о семье и традициях, у меня есть для вас подарок. Как историку, мне было невозможно пройти мимо столь увлекательной легенды о ваших корнях. Истина ведь всегда интереснее слухов.
Она наклонилась и достала из-под стола плотную папку, стилизованную под старину. Элеонора Львовна смотрела на неё с нарастающим холодным недоумением.
— Используя профессиональный доступ к архивам, я решила восстановить историю семьи. Не по рассказам, а по документам.
Арина начала раздавать гостям аккуратно оформленные копии. Один лист она протянула имениннице.
— Вот ревизская сказка 1858 года. Село Богородское, имение графа Орлова. Здесь указан ваш прапрадед, Гавриил Федотов, крепостной крестьянин. Род занятий — конюх. А вот примечание: «Бежал с двумя жеребцами в неизвестном направлении». Предприимчивость, согласитесь, тоже семейная черта.
Гости читали, не скрывая изумления. Лицо Элеоноры Львовны стало мелово-белым.
— А это уже документ 1927 года, — продолжила Арина, передавая следующий лист. — Судебная справка. Ваш дед, Павел Гаврилович, осуждён за мошенничество. Он торговал «дворянскими титулами» и гербами. Весьма символично.
В зале слышался лишь шорох бумаги. Михаил переводил взгляд с матери на жену, ощущая не злость, а странное облегчение, будто тяжёлый груз наконец упал с плеч.
— Но, знаете, Элеонора Львовна, — мягко сказала Арина, — для меня не имеет значения происхождение. Я убеждена, что человека определяют поступки, а не легенды. Честный крестьянин благороднее лживого князя. Но раз уж для вас так важны бумаги и «порода», теперь у вас есть подлинные свидетельства. История семьи стала лишь богаче и интереснее.
Элеонора Львовна сидела молча, сжимая лист, словно надеясь, что он исчезнет. Её выстроенный годами миф рассыпался под напором сухих фактов.
— Оригиналы, разумеется, в архиве, — добавила Арина, собирая документы обратно. — История не забывает.
Она кивнула гостям, взяла сумку и вышла, оставив за собой тишину.
Михаил догнал её уже в подъезде.
— Арина… зачем так жёстко?
Она посмотрела на него спокойно.
— Жёстко? А каждый день намекать человеку, что он «второсортный», — это мягко? Я лишь дала твоей матери то, чего ей так не хватало, — правду. Терпеть высокомерие, построенное на лжи, — вот настоящая жестокость. Прежде всего по отношению к себе.
С тех пор разговоры о «благородных корнях» в семье прекратились. Элеонора Львовна словно потеряла прежний напор, её монологи о породе исчезли. За столом теперь говорили о простых, земных вещах — без намёков на былое величие.
