— Ну как вы там, доченька? Всё в порядке? Костя тебя не обижает?
Женя невольно улыбнулась, прижав телефон к уху. За окном тянулся серый ноябрь — дождь лениво стекал по стеклу кривыми дорожками, город казался усталым и тихим.
— Всё нормально, мам. Работаем, живём. Костя вчера полочку в коридоре повесил.
— Вот и хорошо, — в голосе матери звучало тепло, перемешанное с привычной тревогой. — Если что, приезжайте. У нас тут солнце, море рядом. Отец на рыбалку каждое утро ходит.
— Приедем, мам. Летом обязательно.
Они попрощались. Женя положила телефон на подоконник и машинально посмотрела на магнит с морем, прикреплённый к холодильнику. Два года назад родители уехали на юг — поближе к теплу и к маминой сестре. А ей оставили двухкомнатную квартиру: взрослая, самостоятельная, пусть живёт.
И всего через пару месяцев после их отъезда в её жизни появился Костя.
Тот день Женя помнила отчётливо. В обувном магазине, где она работала старшим продавцом, внезапно заискрила проводка прямо над кассой. Вызвали электрика. Пришёл парень в синей спецовке, с чемоданчиком инструментов — невысокий, крепкий, с ямочкой на подбородке.
— Где тут у вас электричество шалит? — спросил он с порога и улыбнулся так, что Женя неожиданно рассмеялась.
Он возился почти час, всё починил, уже собирал инструменты, но всё поглядывал на неё. Потом поинтересовался, где поблизости можно выпить нормальный кофе. Женя показала. Он предложил сходить вместе — и она почему-то согласилась. Через неделю они гуляли по набережной, через четыре месяца расписались. Без пышной свадьбы, без белого платья — просто загс и тихий вечер в кафе вдвоём.
Тогда Жене казалось, что это и есть счастье. Неспешное, без фейерверков, но настоящее.
— Мама опять звонила?
Она вздрогнула. Костя стоял в дверях кухни, вытирая руки полотенцем.
— Да, спрашивала, как мы.
— Проверяет, значит, — усмехнулся он. — Не обижаю ли я её доченьку в её квартире.
В его голосе Женя уловила что-то новое — колкое, неприятное. Зацепило, но она не придала значения.
— Кость, она просто переживает. Они далеко.
— Да понял я, понял.
Он подошёл к холодильнику, достал колбасу, начал молча резать бутерброд. Женя смотрела ему в спину и пыталась понять, откуда появилась эта интонация. Раньше он шутил про тёщу, смеялся. А теперь…
Через неделю пришла Валентина Петровна.
Свекровь захаживала часто — то пирожки принесёт, то просто «мимо шла». Сначала Женя радовалась: своих родителей рядом нет, а тут вроде бы семья. Но с каждым визитом что-то неуловимо менялось.
— Неплохо устроились, — Валентина Петровна окинула кухню оценивающим взглядом. — Квартирка, конечно, небольшая, но уютная. Повезло тебе, что родители оставили. Не всем так везёт.
Женя кивнула, расставляя чашки.
— Только вот Костик мой… — свекровь понизила голос, хотя сын был в комнате. — Он мне жалуется. Говорит, будто в гостях тут живёт. Прописан — и всё. А по сути никто.
Женя замерла с чайником в руках.
— Он так сказал?
— Мужчины, Женечка, гордые. Им важно хозяевами себя чувствовать. Вот у Кузьминых, знаешь их? Сын с женой душа в душу живут. Всё общее — и квартира, и машина. Хотя жильё её родители почти полностью оплатили. Но оформили пополам, по-честному.
Руки у Жени слегка дрожали, когда она ставила чайник на плиту.
— У нас всё хорошо, Валентина Петровна. Мы сами разберёмся.
— Конечно, — мягко улыбнулась свекровь. — Я просто к тому, что семья на доверии держится. Мы с Георгием, царствие ему небесное, сорок лет прожили — и всё было общее. Потому и выстояли.
Женя молчала. Валентина Петровна посидела ещё немного, поговорила с сыном о родственниках и уже в дверях обернулась:
— Ты подумай, Женечка. Просто подумай.
Вечером Женя попыталась заговорить с Костей. Он сидел перед телевизором, бездумно переключая каналы.
— Кость, твоя мама сегодня сказала… ты правда чувствуешь себя здесь чужим?
Он ответил не сразу, пульт замер в руке.
— А как мне себя чувствовать? Я тут живу, за коммуналку плачу, полки вешаю. А по документам — просто прописан. Как квартирант.
— Но мы же вместе. Какая разница, на кого оформлена квартира?
— Разница есть, Жень. На бумаге всё твоё. Только твоё.
Она хотела сказать, что бумаги — это формальность. Что главное — они вместе. Но что-то её остановило. Его взгляд был тяжёлым, почти чужим. И слово «твоё» он произнёс с таким нажимом, будто это было обвинение.
Ночью Женя долго не спала. Лежала, слушала его ровное дыхание и думала: когда всё успело измениться? Или он всегда был таким, а она просто не хотела видеть?
На тумбочке загорелся экран его телефона — пришло сообщение. От «Мамы». В три часа ночи.
Утром Женя не стала спрашивать. Может, что-то срочное, может, просто разговор. Она не хотела начинать день с выяснений.
Жизнь потекла дальше. Свекровь приходила регулярно, всё те же разговоры — про доверие, про «настоящую семью», про Кузьминых. Женя научилась вежливо кивать и менять тему. Костя стал спокойнее, перестал поднимать вопрос квартиры. Или просто затаился — она не знала.
А через полгода Женя узнала, что беременна. Костя обрадовался, кружил её по комнате. Валентина Петровна примчалась в тот же вечер с тортом и пинетками.
— Вот теперь настоящая семья! — повторяла она. — Теперь всё будет по-взрослому.
Женя тогда верила этим словам.
Родила она в мае. Мальчик, три двести, назвали Ваней. Мама звонила в тот же день, плакала от счастья.
— Доченька, как ты? Мы приедем, только отец веранду доделает, через месяц сможем.
— Мам, не спешите, — улыбалась Женя. — У нас всё хорошо.
Первые недели слились в сплошной круг из кормлений, пелёнок и недосыпа. Костя помогал, вставал ночью, носил сына. Женя смотрела на них и думала: всё правильно. Всё так и должно быть.
Но Валентина Петровна ждать не стала.
— Женечка, я тут узнавала, — сказала она однажды, когда Ваня спал. — Есть хороший нотариус, рядом. Дарственную на половину оформить — полчаса дела. И никаких проблем.
Чашка с чаем в руках Жени вдруг стала тяжёлой.
— Мы с Костей это не обсуждали.
— Так обсудите! — всплеснула руками свекровь. — У вас ребёнок, семья. А квартира всё ещё только на тебе. Это неправильно.
В комнату вошёл Костя. Женя посмотрела на него, надеясь, что он скажет хоть что-то. Но он сел рядом и кивнул.
— Мама права, Жень. Мы семья. Пора всё оформить нормально.
— Нормально?
— Ну… чтобы я не чувствовал себя гостем.
— Ты отец моего ребёнка. Какой гость?
— По документам — никто, — сказал он спокойно. — А если что случится…
— Если что?
— Ну, мало ли.
Валентина Петровна закивала:
— Жизнь длинная, сынок. Всё бывает. У Кузьминых всё общее — и живут пятнадцать лет душа в душу. Потому что не делят.
Женя поставила чашку на стол. Руки дрожали.
— Мне нужно подумать.
— А что тут думать? — не отступала свекровь. — Если любишь — оформляешь. А если сомневаешься — значит, не доверяешь. Так и скажи прямо.
— Мам, — Костя чуть поморщился, — дай ей время.
Но Женя уже поняла: он не с ней. Он рядом, но стоит на стороне матери.
Через пару дней к Жене заглянула Татьяна — управляющая из магазина. Пришла «проведать», принесла погремушку и пакет детских вещей.
— От племянника осталось, почти новое, — сказала она, протягивая пакет, и внимательно вгляделась в Женю. — Ты какая-то совсем выжатая. Ваня не даёт спать?
Женя хотела отмахнуться, улыбнуться, сказать, что всё нормально. Но вместо этого вдруг выплеснула всё, что накопилось: про настойчивую свекровь, про нотариуса на «Кольцовской», про Костин взгляд, который стал чужим.
Татьяна слушала, не перебивая, только медленно размешивала сахар в чае. Потом покачала головой.
— Не ведись, Жень. Моя сестра так же «по любви» оформила половину на мужа. Через год разошлись — и началось: суды, делёж, нервы, ребёнка туда-сюда, как мячик. Оно тебе надо?
— Но он же муж… Мы семья.
— Семья — это когда вместе, — спокойно ответила Татьяна. — А не когда тебя подталкивают отдать квадратные метры, чтобы кому-то стало «уютнее». И ты извини, но что это за мужик, который повторяет мамины слова? Я бы на твоём месте десять раз подумала.
Женя молчала. Слова били точно в то место, которого она сама боялась коснуться.
Когда Татьяна ушла, Ваня уснул, и Женя вышла в подъезд — проверить почтовый ящик. Несколько дней туда не заглядывала, всё было не до того.
Счёт за электричество, реклама, какой-то журнал… и белый конверт с красной полосой. «ФССП России». На имя Константина Сергеевича Малахова.
Она вскрыла письмо прямо там, под тусклой лампочкой. Пробежала глазами строки. Потом ещё раз. И снова.
«Задолженность по алиментам». «Исполнительное производство». «Взыскание».
Алименты.
Женя прислонилась к стене. Ноги стали ватными. Она перечитала — вдруг ошибка, однофамилец? Но нет: Константин Сергеевич Малахов, год рождения совпадает, адрес — её квартира.
Значит, у него есть ребёнок. Другой. И был всё это время. А Костя молчал. Улыбался, кружил её по комнате, говорил про «семью» и «доверие» — и молчал.
Она простояла ещё несколько минут, сжимая письмо, будто оно могло исчезнуть. Сверху хлопнула дверь, кто-то начал спускаться. Женя спрятала конверт в карман и вернулась домой.
Костя сидел на диване, щёлкал каналы. Поднял глаза.
— Ты чего такая бледная?
Женя не ответила. Прошла на кухню, села за стол. Письмо в кармане халата жгло, будто раскалённое. Хотелось спросить сразу, но язык не слушался. Внутри стало пусто и звонко, как в разбитой банке.
Ночью она не спала. Лежала рядом с Костей, слушала его спокойное дыхание и думала: как? Два года вместе. Загс. Ребёнок. Разговоры про честность, про «докажи». И всё это — поверх молчания о чужом ребёнке. Сын или дочь — в бумагах имени не было, только сумма долга.
Под утро Ваня заплакал. Женя встала, покормила его, поменяла подгузник — механически, без мыслей. Костя даже не пошевелился.
К обеду она решилась. Ваня спал. Костя пил чай на кухне. Женя молча положила письмо на стол перед ним.
— Это что?
Он взял конверт, достал лист. Женя смотрела, как меняется его лицо: как дёрнулся кадык, как он сглотнул, как взгляд потяжелел.
— Жень… я объясню.
— Объясняй.
— Это было раньше. До тебя. Мы с ней толком даже не жили… Так, встречались. Она забеременела. Я пытался что-то решить, она не захотела. Родила, подала на алименты. Я сначала платил, потом работы не стало — и долг накопился.
— Почему ты мне не сказал?
— Боялся, — он опустил глаза. — Думал, ты уйдёшь. А потом… потом уже было поздно. Ты забеременела, и я решил — зачем прошлое поднимать.
— Зачем поднимать, — медленно повторила Женя. — У тебя ребёнок. Живой. А ты решил: «не трогать».
— Жень, ну что ты… Это же прошлое. Мы сейчас семья.
Женя смотрела на него и не узнавала. Тот парень из магазина — улыбчивый, лёгкий — куда исчез? Или его и не было, а была только удобная маска?
В дверь позвонили. Костя дёрнулся, будто ухватился за спасательный круг.
— Это мама, наверное. Она хотела зайти.
Валентина Петровна вошла с пакетом яблок и натянутой улыбкой. Но улыбка сползла, когда она увидела их лица.
— Что у вас тут?
Женя молча кивнула на письмо. Свекровь взяла лист, быстро пробежала глазами. И Женя увидела главное: никакого удивления. Ни тени. Только мгновенный расчёт — как обернуть ситуацию в свою пользу.
— Вы знали, — сказала Женя тихо. — С самого начала знали.
— Женечка, ну не начинай, — свекровь опустилась на стул напротив. — Да, знала. Но это же было до тебя! Костик по молодости оступился. С кем не бывает? Зачем тебя волновать?
— Волновать? — Женя почувствовала не злость даже, а мерзкое ощущение брезгливости. — Вы полтора года смотрели мне в лицо и говорили про доверие. Про «настоящую семью». Про ваших Кузьминых. И всё это время врали.
— Мы не врали, мы берегли, — вставил Костя. — Это разное.
Женя повернулась к нему.
— А квартира? Вы так спешили оформить половину — это тоже «берегли»? Или просто подстраховывались, если правда всплывёт?
Костя отвёл взгляд. Валентина Петровна поджала губы.
— Женя, подумай о ребёнке, — заговорила она мягко, как с неразумной. — Не руби с плеча. Ну не сказали, ну бывает. Мужчины не любят прошлое копать. Главное, вы вместе, Ванечка растёт…
— Ничего страшного, — повторила Женя. — Он скрывал ребёнка. Вы прикрывали. И параллельно давили, чтобы я переписала квартиру, оставленную мне родителями. И это «ничего страшного»?
— Женя, хватит истерик, — Костя поднялся и потянулся к её руке. — Ты правда готова разрушить семью из-за такого пустяка?
Женя резко отдёрнула руку, словно обожглась.
— Пустяк? Ребёнок, которого ты оставил — пустяк? Ложь — пустяк? — она говорила тихо, но каждое слово падало тяжело. — Самое страшное даже не то, что ты соврал. А то, что ты до сих пор не понимаешь, в чём проблема.
Повисла тишина. Из детской донеслось кряхтение Вани.
— Собирайся, — сказала Женя.
— Что?
— Собирай вещи. И уходи. Вместе с мамой.
— Женечка, ты с ума сошла! — всплеснула руками Валентина Петровна. — Куда он пойдёт?
— К вам, — спокойно ответила Женя. — Вы же про семью так любите говорить. Вот и живите «по-человечески». А мне в доме не нужны люди, которые учат доверию и сами же его топчут.
Костя стоял посреди кухни, растерянный.
— Жень, давай нормально… Я виноват. Но я люблю тебя. Люблю Ваньку. Давай как-то…
— Ваню, — поправила она автоматически. — Его зовут Ваня. И решать тут нечего. Я уже решила.
Она прошла в комнату, достала его спортивную сумку, бросила на диван.
— Полчаса. Остальное заберёшь потом.
Валентина Петровна ещё что-то говорила — про женскую горячность, про «все мужики такие», про то, что Женя пожалеет. Костя молча складывал вещи, бросая на Женю то виноватые, то злые взгляды.
Когда дверь за ними закрылась, квартира будто выдохнула. Женя постояла в прихожей, прислонившись к стене. Затем прошла в детскую, взяла Ваню на руки и прижала к себе.
— Ничего, малыш… справимся.
Она вернулась на кухню, взяла телефон. Магнитик с морем блеснул на холодильнике.
Гудки. Мамина тревожная «Алло».
— Мам… приезжайте, пожалуйста. Мне нужна помощь.
Пауза — короткая, но такая, что Женя почувствовала: мать уже всё поняла.
— Доченька… что случилось?
И Женя впервые за долгое время не сказала «всё хорошо». Она сказала правду.
