За окном стояла правильная зима — снежная, неторопливая, словно созданная для долгих разговоров за чаем. Основные салюты уже отгремели, первая волна новогодних салатов осталась в прошлом, и наступило то редкое время каникул, когда можно наконец расслабиться и звать гостей не из вежливости, а по-настоящему, от сердца.
В этом году я решилась на небольшой эксперимент. Вместо привычных нынче брускетт, легких закусок и заказных суши, которые так любит моя дочь Лена, я торжественно объявила мужу, Андрею Владимировичу: «Будем делать советский ужин. Самый настоящий. С хрусталём, накрахмаленными салфетками и меню образца 1985 года».
Андрей воспринял идею с энтузиазмом — все эти модные «боулы» и «поке» доверия у него никогда не вызывали. А вот во что всё это вылилось и почему обычный ужин неожиданно превратился в маленькое социологическое исследование прямо у меня на кухне — об этом и хочется рассказать.
По следам утраченного вкуса
На словах всё казалось простым. Но как человек, привыкший смотреть на быт через призму культуры, я прекрасно понимала: кухня — это не просто продукты, а целый ритуал. А значит, чтобы вернуть атмосферу, нужно вернуть вкус. И вот тут меня ждала первая ловушка.
В супермаркет я пошла со списком, знакомым каждой женщине, пережившей эпоху дефицита: варёная колбаса, зелёный горошек, майонез — желательно в банке, или хотя бы «Провансаль» с тем самым процентом жирности, сгущёнка, сливочное масло, шпроты.
Самое обидное сегодня — изобилие. Полки ломятся, выбор огромный, а найти «тот самый» вкус — задача почти невыполнимая.
Возьмём, к примеру, сливочное масло для крема в «Наполеон». В советские годы масло было почти валютой. Если удавалось достать кусок, он пах сливками, а летом — травами и солнцем. Сейчас я стою перед витриной с десятком марок, читаю состав — вроде бы всё правильно. Беру самое дорогое, прихожу домой, начинаю взбивать… и вижу, как оно распадается на воду и жир, отказываясь превращаться в пышный крем.
Сгущённое молоко — отдельная история. Раньше банки варили часами, рискуя потолком и нервами, но в итоге получали густую карамельную массу. Современная сгущёнка в половине случаев после трёх часов варки остаётся жидкой — растительные жиры делают своё дело, хоть на этикетке о них и не сказано ни слова.
— Таня, ну чего ты ворчишь, как бабушка у подъезда? — смеялся Андрей, помогая резать оливье.
— Я не ворчу, Андрюша, я фиксирую утрату аутентичности, — отвечала я, разглядывая шпроты в поисках хотя бы одной целой рыбки.
Продукты стали другими. Технологии изменились. Упаковка красивая, а смысл ускользает. Но отступать было поздно — гости приглашены.
Стол накрыт
Час икс настал. Белая скатерть, хрустальные салатницы из серванта (протёртые уксусом до блеска), мельхиоровые приборы.
Меню получилось классическим:
— холодец, прозрачный, как стекло, с горчицей;
— настоящая селёдка под шубой, пропитанная, со свекольным верхом;
— оливье с докторской колбасой, без всяких куриц и креветок;
— бутерброды со шпротами и солёным огурцом на поджаренном чёрном хлебе;
— и, конечно, в центре — «Наполеон».
Пришли дети: Лена и внуки — пятнадцатилетний Артём, тринадцатилетняя Эвелина (она просит звать её Линой) и младший Антошка.
Реакция молодёжи была ожидаемой. Артём, увлечённый спортом и подсчётом белков, посмотрел на стол с неподдельным ужасом.
— Бабушка, это же холестериновая атака, — заявил он, указывая на слой майонеза. — Тут калорий на неделю.
— Тёма, это история, — попыталась я возразить. — Так праздновали ваши предки.
— Ну вот поэтому они и выглядели в сорок на шестьдесят, — безжалостно ответил он.
Лина скептически изучила холодец:
— Это мясное желе? Оно дрожит… Как-то странно.
Они ограничились овощами и хлебом, шпроты проигнорировали, телефоны взяли верх. Для них этот стол был не праздником, а странным набором тяжёлой еды.
Они не знают, что значит «достать горошек к Новому году». Для них еда — либо топливо, либо картинка для соцсетей. А советский оливье, честно говоря, не самый фотогеничный.
Лена съела порцию «Шубы», похвалила, но я видела — и ей непривычно.
— Очень вкусно, мам. Но так тяжело… Как мы это ели раньше?
Когда вкус становится памятью
А потом пришли мои подруги — коллеги и старые приятельницы. И вот тут произошло настоящее чудо.
Мы разлили по рюмкам настойку, Андрей постарался, и подруги попробовали оливье. За столом повисла тишина.
— Таня… — тихо сказала Лариса. — У него вкус, как у мамы.
И в глазах у неё заблестели слёзы. Не из-за салата. Вкус оказался мощным крючком памяти.
Вспомнился Пруст с его «мадлен». У нас произошло то же самое: запах шпрот, чеснока, этот неправильный жирный вкус перенёс нас на сорок лет назад. В кухни по шесть метров, в разговоры до хрипоты, в ощущение, что впереди — бесконечная жизнь.
Мы вспоминали не еду, а себя. Морозили холодец на балконе, собирались компаниями, смеялись, жили. Подруги плакали не над блюдами, а над ушедшим временем. Молодёжь этого не поняла — и это нормально. У них другой код.
Почему «раньше было вкуснее»
Почему же нам кажется, что раньше еда была лучше? Я вижу здесь три причины.
Во-первых, сырьё. ГОСТы соблюдались строже, в колбасе было мясо, в мороженом — молоко. Современная индустрия научилась имитировать текстуру, но вкус подделать сложнее.
Во-вторых, дефицит. Праздничный стол был результатом усилий, ожидания, очередей. Ценность еды рождалась ещё до того, как её ставили на стол.
И наконец, вкус молодости. Рецепторы стареют, как и мы. Нам вкусно не пирожное, а воспоминание о том, как мы ели его в другой жизни.
Рецепт, который не повторить
«Наполеон» я делала два дня. Тонкие коржи, заварной крем. Внуки отказались: «Слишком жирно». Лена съела кусочек из вежливости. А мы с подругами — по два, забыв про диеты.
Был ли это тот самый вкус? Честно — нет. Масло подвело, мука другая, яйца не те. Но было максимально близко.
И главный вывод прост: не стоит кормить молодёжь нашими воспоминаниями. У них будут свои блюда ностальгии. А нам такие вечера нужны, чтобы вспомнить себя, почувствовать почву под ногами.
Берегите рецепты. Пусть продукты меняются, но руки помнят. А вкус… вкус мы всегда сможем добавить сами — из памяти и тепла.
