Нина вышла из такси у подъезда своего дома в пригороде, и резкий январский холод сразу обжёг лицо. Она вернулась из командировки на целых семь дней раньше: работу закончили быстрее, чем планировалось, и ей захотелось устроить мужу приятную неожиданность. В одной руке — чемодан на колёсах, в другой — пакет с сюрпризами: бутылка хорошего грузинского вина и коробка его любимого горького шоколада. Она улыбалась, заранее представляя, как Артём откроет дверь, растеряется, а потом крепко обнимет её, будто они не виделись вечность, хотя прошло всего три недели.
Лифт, как назло, ехал медленно. На пятом этаже Нина достала ключи и осторожно повернула замок, стараясь не выдать своё присутствие. В квартире было тепло. В воздухе витал знакомый аромат — на секунду ей показалось, что это её духи, но нет: пахло свежим кофе и ещё чем-то посторонним, лёгким, цветочным.
Она прошла в прихожую, сняла пальто, поставила чемодан у стены. Из гостиной доносилась негромкая музыка — их общий плейлист, тот самый, который они включали по вечерам, когда хотели просто побыть рядом. Сердце Нины ускорило бег от приятного ожидания.
Но гостиная оказалась пустой.
На журнальном столике у дивана стояли два бокала с красным вином. Один был почти пуст, а на его краю отчётливо виднелся след помады. Оттенок — насыщенно вишнёвый, такой, которым Нина не пользовалась уже несколько лет. Она давно выбирала спокойные нюдовые тона.
Нина застыла на месте.
В этот момент входная дверь открылась. Артём вошёл в квартиру с бутылкой в руках — видно, только что вернулся из магазина. Увидев её, он резко остановился, и бутылка едва не выскользнула из пальцев.
— Нина?.. Ты… так рано?
Его голос звучал спокойно, почти буднично, но взгляд выдавал всё сразу — растерянность, напряжение и плохо скрываемый страх.
— Да, раньше, — тихо сказала она. — Хотела сделать тебе сюрприз.
Он поставил бутылку на стол и подошёл ближе, обнял её. Объятие получилось крепким, но странно пустым, словно отработанным движением. Нина уловила посторонний запах на его свитере — лёгкий, женский, с нотами жасмина.
— Я так рад, что ты вернулась, — произнёс он, касаясь губами её виска. — Просто… не ожидал.
Нина мягко высвободилась и кивнула в сторону столика.
— А это что?
Артём посмотрел туда так, будто увидел бокалы впервые.
— А, это… коллега заходила. По работе. Нужно было обсудить отчёт. Она уже ушла.
— Коллега, — медленно повторила Нина. — С тёмно-вишнёвой помадой.
Он неловко усмехнулся и пожал плечами.
— Да, Маша из маркетинга. Ты её видела на корпоративе.
Нина вспомнила: высокая брюнетка с броским макияжем и слишком звонким смехом. Та самая, что на прошлом новогоднем вечере танцевала с Артёмом дольше, чем позволяла обычная вежливость.
— Она приходила домой обсуждать отчёт, — сказала Нина ровно, хотя внутри всё сжималось. — И вы пили вино.
— Ну… немного. Чтобы расслабиться после работы. Ничего особенного.
Он взял бокал со следом помады и быстро унёс его на кухню. Послышался шум воды — слишком поспешный, словно он боялся промедлить хоть секунду.
Нина опустилась на диван и посмотрела на второй бокал, из которого пил он. На дне ещё оставалось вино. Она взяла его, покрутила в руках.
— Артём, — позвала она.
Он вернулся, вытирая ладони полотенцем.
— Что?
— Сколько она была здесь?
— Часа два… может, три.
— Три часа. И всё это время — отчёт?
— Ты что, ревнуешь? — он попытался отшутиться. — Это же работа.
Нина посмотрела прямо ему в глаза.
— Я не ревную. Я пытаюсь понять, почему коллега пьёт вино в нашей гостиной, оставляет следы помады и уходит аккурат перед моим возвращением.
Артём тяжело вздохнул и сел напротив.
— Ладно. Не только по работе. У неё личные проблемы. Она разводится. Просила совета.
— И ты советовал за бокалом вина.
— Да. И что?
— Почему ты сразу не сказал?
— Потому что знал, что ты начнёшь разбираться.
— Разбираться — это пытаться понять, что происходит в моём доме, пока меня нет.
Они замолчали. Музыка продолжала играть — старая песня Цоя, знакомая до боли.
Нина поднялась и прошла в спальню. Кровать была аккуратно застелена, но на тумбочке с её стороны лежала чужая заколка — чёрная, с маленьким блестящим камешком. Она взяла её двумя пальцами, как улику.
Артём вошёл следом.
— Это её? — спросила Нина, показывая заколку.
Он кивнул.
— Да. Наверное, забыла.
— Забыла в спальне.
— Она заходила посмотреть книги. У нас же большая библиотека.
— Конечно, — спокойно сказала Нина. — Сначала книги, потом вино.
Артём сел на край кровати и опустил голову.
— Нина, между нами ничего не было.
— Я тебе верю, — ответила она. И это действительно было так. Пока.
Но в голове уже рождались картинки: Маша на их диване, её смех, рука на его колене, бокал в его пальцах, прядь волос, падающая на лицо.
Нина закрылась в ванной, посмотрела на себя в зеркало — уставшую, с покрасневшими глазами, растрёпанную после дороги. Умылась холодной водой и машинально открыла корзину для белья.
Сверху лежала его рубашка. На воротнике — едва заметный, но чёткий след той же вишнёвой помады.
Она вышла с рубашкой в руках. Артём ждал в коридоре.
— Это тоже отчёт? — тихо спросила она.
Он побледнел.
— Нина…
— Просто скажи правду. Один раз.
Он молчал долго.
— Мы поцеловались, — выдохнул наконец. — Она плакала, я утешал. И… так вышло. Но больше ничего. Клянусь.
— Один поцелуй, — повторила Нина. — И три часа за вином. И заколка в спальне.
— Потом она сразу ушла.
— А ты вымыл бокал.
— Я не хотел, чтобы ты видела.
— То есть скрывал.
— Да.
Нина пошла на кухню и налила себе воды. Руки дрожали.
— Как давно это началось?
— Ничего не началось. Это первый раз, что она была здесь. До этого — только переписка. И пару раз кофе после работы.
— Переписка, — горько усмехнулась Нина.
Она открыла телефон, их чат. Последнее сообщение от него: «Скучаю, любимая. Жду не дождусь». С сердечком.
— Ты писал это, когда она была здесь?
— Нет. Это раньше.
— До чего?
— До всего.
Нина положила телефон на стол.
— Я хочу, чтобы ты сегодня ушёл. Поживи у друга. Или у неё — мне всё равно. Мне нужно подумать.
— Нина, прошу…
— Уходи.
Он собрал вещи молча. Она сидела в гостиной, глядя на оставшийся бокал. Перед уходом он остановился.
— Я люблю тебя. Это была ошибка.
— Я знаю, — ответила она. — Но сейчас мне нужно побыть одной.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо.
Она не плакала. Смотрела, как за окном медленно падает снег. Потом встала и вымыла оба бокала — тщательно, словно могла смыть не только вино.
На следующий день она вышла на работу, как обычно. Улыбалась, отвечала на вопросы. Никто ничего не заметил.
Вечером он написал: «Можно поговорить?»
Она ответила: «Не сегодня».
Так прошла неделя. Он жил у друга, звонил, писал, присылал цветы и длинные сообщения с извинениями. Нина читала, но молчала.
На восьмой день она случайно встретила Машу — в кафе напротив офиса. Та сидела одна с чашкой кофе и заметно вздрогнула, увидев Нину.
— Привет, — сказала Нина.
— Привет, — ответила Маша тихо. Помада была бледно-розовой.
— Можно присесть?
— Да.
Молчание затянулось.
— Я знаю, — сказала Нина.
Маша кивнула.
— Он рассказал?
— Да. И я видела следы.
— Прости… Я не хотела. Мне было плохо, я разводилась, он оказался рядом.
— Ты его любишь?
— Нет. Это было одиночество. И слабость.
— А он?
— Думаю, он любит тебя. Это видно.
Нина посмотрела в окно.
— Я пока не знаю, что чувствую.
— Ты вправе уйти или остаться. Это твоё решение.
— Спасибо за честность.
Они вышли вместе.
— Я могу уволиться, если хочешь, — сказала Маша.
— Не надо. Просто больше не приходи к нам домой.
— Никогда.
Вечером Артём снова написал: «Можно приехать?»
Нина ответила: «Приезжай».
Он пришёл с цветами и виной в глазах. Они долго говорили на кухне за чаем. Он рассказал всё — о переписке, поцелуе, попытках остановиться.
— Я не спал с ней, — сказал он. — Но и этого уже слишком много.
— Я верю, — сказала Нина. — Но доверие нужно восстанавливать.
— Я готов.
Он спал в гостевой комнате. Они начали говорить каждый день — честно, больно, откровенно. Пошли к психологу. Учились слышать друг друга заново.
Маша исчезла из их жизни.
Весной Нина накрыла стол, поставила два бокала и налила то самое грузинское вино.
— Можно? — спросил Артём.
— Можно, — сказала она и впервые улыбнулась по-настоящему.
— За нас.
— За нас.
Любовь не исчезла. Она стала другой — осторожной, глубокой, честной.
И на столе стояли два чистых бокала. Только их следы губ.
