— А ты дверь-то открой, Паш. Мама звонит, — голос Натальи звучал удивительно ровно, но внутри у неё уже натягивалась та самая струна, которая обычно рвётся с резким, болезненным звуком.
Павел, подавившись чаем, виновато глянул на жену и торопливо направился в прихожую. Первое января — вечный день «доедания салатов» и негласного вторжения. День, когда личное пространство семьи безжалостно стиралось подошвами сапог Тамары Григорьевны и глянцевыми ботфортами золовки Оксаны.
Наталья осталась у окна, разглядывая серый двор, припорошенный мокрым снегом. Ей тридцать шесть. Она ведущий операционист крупного банка, человек, через руки которого проходят миллионы, и одного её спокойного предложения хватает, чтобы утихомирить самого скандального клиента. Но дома, перед этим напором «родственной заботы», она неизменно превращалась в бессловесную помощницу.
— Наташка! Ну что, выжили после праздников? — голос Оксаны мгновенно заполнил собой всю «двушку». — Мы ненадолго, чисто символически!
В прихожую ввалились сразу все. Оксана, щедро надушенная тяжёлыми сладкими ароматами, Николай Фёдорович с неизменным пакетом, в котором что-то звякало, и Тамара Григорьевна. Свекровь вошла, как адмирал на борт захваченного корабля — взгляд цепкий, оценивающий, без права на возражения.
— Ой, а душно-то как, — вместо приветствия выдохнула Тамара Григорьевна, разматывая шарф. — Паша, ты почему вытяжку не почистил? Наташа, наверное, опять на работе пропадала? Карьеристка наша.
Павел, помогая матери снять пальто, буркнул:
— Мам, ну всё нормально, проходите.
Наталья вышла в коридор, вытирая руки полотенцем. Улыбка получилась натянутой, но вежливой.
— Здравствуйте. Проходите к столу, сейчас горячее разогрею.
— Да какое горячее, мы ж так, по-семейному, — отмахнулась Оксана и уже протиснулась на кухню, распахивая холодильник. — О, икра осталась? А мои так икру любят, а я в этот раз не брала, кредит закрывала. Кстати, Натусь, у тебя контейнеры есть? Я сразу парням отложу, а то они дома с папашей голодные сидят.
Наталья сжала зубы. Оксана пришла одна, без своих неугомонных близнецов, но, как всегда, с расчётом на «гуманитарную помощь».
За столом разговор потёк по привычному сценарию. Николай Фёдорович молча накладывал холодец, Павел суетился с чайником, а Тамара Григорьевна проводила плановую инспекцию.
— Оливье суховат, — заметила она, поковыряв вилкой салат. — Майонеза пожалела? Или опять дешёвый взяла? Я же говорила — «Провансаль» в синей пачке. Эх, молодёжь… Всё вас учить надо. Паша, тебе положить? А то ты совсем исхудал с этой женой.
— Мам, вкусно всё, — тихо сказал Павел, не поднимая глаз. — Не начинай.
— А я и не начинаю, я правду говорю! — всплеснула руками свекровь. — Кто ж тебе ещё правду скажет, кроме матери?
В этот момент на кухню несмело вошла десятилетняя Аня — дочка Натальи и Павла. Худенькая, в очках, с растрёпанной косичкой. Она прижимала к груди коробку с новыми профессиональными акварельными маркерами — новогодний подарок от мамы. Аня мечтала стать иллюстратором, и этот набор стоил как половина Павлового аванса.
— Здрасьте, — прошептала девочка, стараясь незаметно проскользнуть к чайнику.
— О, невеста выросла! — гаркнул Николай Фёдорович. — Чего такая худющая? Мать не кормит?
— А это что у тебя? — глаза Оксаны хищно блеснули. Она выхватила коробку из рук племянницы. — Ничего себе! Фирма-то какая… Слушай, Натусь, отдай моим оболтусам? Аньке-то зачем такие дорогие? Она всё равно только калякает, а моим в школу надо, на труды. Или просто рисовать. Они так обрадуются!
На кухне повисла тишина. Аня застыла. Нижняя губа задрожала, глаза наполнились слезами, но она молчала. Она давно привыкла, что её желания здесь — «капризы», а запросы племянников — закон. Она посмотрела на отца. Павел отвёл взгляд и потянулся за хлебом.
— Ну а что, — подал голос Николай Фёдорович. — Родня же. Поделиться надо. Не жадничай, внучка.
— Вот именно, — поддержала Тамара Григорьевна, намазывая масло на хлеб. — Куда ей такие? Засохнут. А мальчишкам радость. Оксана, клади в сумку.
Оксана уже тянула коробку к своему огромному шопперу.
— Положи на место, — голос Натальи прозвучал негромко, но так чётко, что Николай Фёдорович перестал жевать.
Оксана замерла с приоткрытым ртом.
— Чего? Ты что, Натах, детям пожалела? Фломастеры? Ты в своём банке совсем зачерствела?
— Это не фломастеры, Оксана, — Наталья подошла ближе, спокойно забрала коробку и вложила её в дрожащие руки дочери. — Иди в комнату, Анюта. Закрой дверь.
Когда девочка убежала, Наталья повернулась к родственникам. Страха больше не было. И желания понравиться — тоже. Осталась только холодная, прозрачная ясность.
— Это профессиональный инструмент. Он стоит пару тысяч. И он принадлежит моей дочери.
— Пару тысяч?! — взвизгнула Тамара Григорьевна. — Паша! Ты слышишь? Она деньги на ветер пускает, а ты третий сезон в старой куртке ходишь!
— Кстати, о деньгах, — Оксана решила пойти ва-банк, привычно давя на чувство вины. — Я вообще-то не только поздравить пришла. Натусь, ты ж в банке работаешь. Мне кредит не одобряют, говорят, нагрузка большая. Оформи на себя? Я платить буду, честно! Мне на оборудование надо, лампы новые…
Павел напрягся. Он слишком хорошо знал, как Оксана «платит» и как «заходит на минутку».
Наталья медленно села на стул, сложив руки на коленях. Взгляд её стал таким же профессионально-отстранённым, как в офисе, когда она отказывала мошенникам.
— Нет, Оксана. Я не возьму кредит. И поручителем не стану.
— В смысле? — у Оксаны даже вилка выпала из рук. — Мы же семья! Тебе жалко?
— Речь идёт не о жалости, а о здравом расчёте, — ровно, подчёркивая каждое слово, сказала Наталья. — Есть такой показатель — ПДН, долговая нагрузка. Если она превышает половину дохода, банк автоматически отказывает. Это не чья-то прихоть, а элементарная математика. Если кредит не дают, значит, человек не в состоянии его обслуживать. Брать новый долг, чтобы латать старые дыры, — прямой путь к финансовой пропасти. Я не собираюсь рисковать стабильностью своего ребёнка ради твоих «ламп».
— Да вы только гляньте на неё! — Тамара Григорьевна пошла красными пятнами. — Какая умная стала! Учения нам читает! Мы к ним с душой, салаты доедать пришли, а она… Паша, ты вообще мужчина или кто? Твою сестру тут унижают!
Павел весь сжался — он терпеть не мог такие сцены.
— Наташ, ну может… ну правда, Оксана же вернёт…
Наталья перевела на мужа взгляд — тяжёлый, без тени сомнений. Павел осёкся.
— Нет, Паша. Не вернёт. Как не вернула за прошлый ремонт. Как не рассчиталась за зимнюю резину. Достаточно.
В этот момент резко зазвонил дверной звонок, будто разрезав сгущённый воздух. Павел вскочил и пошёл открывать. На пороге стояла соседка Лена — в халате, с пустой солонкой в руках.
— Ой, простите, соль закончилась, а магазин уже закрыт… — начала она и осеклась, увидев перекошенное лицо свекрови и взбешённую Оксану. — Я не вовремя? У вас тут… поминки?
— У нас тут выясняют, кто в доме хозяин! — рявкнула Тамара Григорьевна. — Вот, Леночка, смотри! Невестка родне хлеба жалеет, у внуков копеечные карандаши отбирает! Я бы такую давно выгнала, будь моя воля!
Лена — женщина простая, прямолинейная, бухгалтер с завода — оглядела стол, заставленный едой, Оксану с контейнером, в который уже перекочевала половина курицы, и Наталью, стоящую с выпрямленной спиной.
— Тамара Григорьевна, — неожиданно твёрдо сказала Лена. — Я тут всё прекрасно слышу. Ваша Оксана только что орала, чтобы Наташа взяла на себя кредит. А эти карандаши я видела — Аня мне показывала. Девочка ими два дня рисовала и дышать боялась. А вы их хотели отобрать для детей, которые обои дерут? Это не «копейки», это подлость.
— Ты… ты чего вмешиваешься? — растерялся Николай Фёдорович. — Ну подумаешь…
— А то, — Лена шагнула на кухню и встала рядом с Натальей. — Что существует статья 45 Семейного кодекса. По обязательствам одного супруга отвечает только он. Но если Наталья возьмёт кредит для Оксаны, платить придётся всей семье. В том числе и Паше. Вы сына в долговую яму толкаете, мамаша?
Наталья благодарно кивнула соседке — и наконец решилась. На то самое решение, которое вызревало годами.
— Вставайте, — тихо сказала она.
— Что? — не поняла Оксана.
— Вставайте и уходите. Все. Салаты доели? Контейнеры набили? Всего доброго.
— Ты… ты нас выгоняешь? Из квартиры сына?! — Тамара Григорьевна схватилась за сердце, слишком уж демонстративно.
— Эта квартира в ипотеке, которую оплачиваем мы с Павлом. Вашей доли здесь нет, — холодно ответила Наталья. — Я устала от обесценивания. Устала, что мою дочь считают второсортной. Устала, что моего мужа используют как кошелёк. Вон.
Павел сидел, опустив голову. Мать дёрнула его за рукав:
— Паша! Скажи ей!
Он поднял глаза. Посмотрел на мать, на сестру с контейнером курицы, на отца, доедающего холодец. Потом — на закрытую дверь детской, за которой плакала его дочь.
— Мам… — голос дрогнул, но стал твёрдым. — Уходите. Наташа права. Вы Аньку обидели. Зачем?
В прихожей поднялся шум. Оксана, матерясь, швыряла ботинки. Тамара Григорьевна проклинала день свадьбы сына. Николай Фёдорович молча ждал лифта.
Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире повисла звонкая тишина. Лена всё ещё стояла на кухне, сжимая солонку.
— Ну ты даёшь, — выдохнула она. — Кремень. Я уж думала, они тебя сломают.
Наталья опустилась на стул — ноги вдруг стали ватными.
— Спасибо, Лен. Если бы не ты…
— Да брось. Соль-то дашь? — усмехнулась соседка.
Павел вошёл на кухню. Он выглядел старше, но будто сбросил тяжёлый груз. Подошёл к Наталье и положил руку ей на плечо.
— Прости меня, — хрипло сказал он. — Я дурак. Просто привык… что так принято.
Наталья накрыла его ладонь своей.
— Больше не принято, Паш. Никогда.
Скрипнула дверь детской. Появилась Аня, всё ещё прижимая к себе коробку.
— Мам? Они ушли?
— Ушли, солнышко. И больше не вернутся, — Наталья раскрыла объятия, и дочь бросилась к ней.
Она гладила Аню по голове, вдыхала запах её волос и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Но это были не слёзы боли — это было облегчение. Впервые за десять лет она чувствовала себя не функцией и не «терпилой», а хозяйкой собственной жизни. Справедливость — это не наказание других. Это момент, когда ты наконец встаёшь на защиту своих.
А на столе осталась миска с недоеденным оливье, который вдруг показался удивительно вкусным. Потому что теперь его никто не уносил в чужие пакеты — и впервые за долгое время Наталья ела не «для родни», а для своей семьи.
