Звук молнии на чемодане в ночной тишине спальни прозвучал неожиданно громко. Восемь лет я стояла у плиты, стараясь заслужить хотя бы простое «спасибо», но вместо этого снова и снова слышала сравнения, которые медленно, но верно разъедали душу.
На кухне остывали мои фирменные пожарские котлеты — нежные, с хрустящей корочкой из белых сухарей и кусочком сливочного масла внутри, который таял при первом укусе. Те самые, над которыми я колдовала почти два часа. И те самые, о которых муж, отодвинув тарелку, привычно сказал:
— Нормально… но у мамы они какие-то… душевнее.
В этот момент внутри меня что-то оборвалось окончательно.
Культ священной котлеты
Сначала всё выглядело безобидно. В период ухаживаний мужчины обычно всеядны и благодарны за любую домашнюю еду. Но стоило штампу в паспорте подсохнуть, как в нашем доме появился незримый третий — тень его матери, Галины Петровны, и её кулинарного «эталона».
Поначалу это были мягкие замечания. Борщ, мол, вкусный, но мама кладёт сахар — у неё цвет рубиновый, а у меня почему-то малиновый. Блины хорошие, тонкие, но края суховаты, не такие масляные, как у мамы. Я, как примерная молодая жена с синдромом отличницы, воспринимала всё это как инструкцию к действию. Добавить сахар, щедрее смазывать сковороду — не проблема.
Я искренне верила, что вопрос в рецептах. Перерыла интернет, купила кулинарные книги Похлёбкина и Молоховец, подписалась на известных шефов. К третьему году брака моя кухня напоминала одновременно лабораторию и ресторан высокой кухни. Я освоила су-вид, чтобы мясо было безупречно мягким, пекла хлеб на собственной закваске, которую холила как домашнего питомца, знала разницу между рибаем и стриплойном, варила идеальное консоме и крутила домашнюю пасту.
Гости восторгались, подруги выпрашивали рецепты. Свекровь, приходя в гости, поджимала губы и бросала: «Ну, богато живёте, столько продуктов переводишь». А муж, вытерев рот салфеткой, неизменно подводил итог:
— Вкусно… но всё равно не как у мамы. Вкуса детства нет.
Вкус детства против реальности
Если честно, кухня Галины Петровны с точки зрения современной гастрономии была тяжёлой и примитивной. Классическая советская школа дефицита: её легендарные котлеты, о которых муж говорил с благоговением, состояли из мяса максимум на сорок процентов. Остальное — размоченный батон, картошка, лук и щедрая порция масла. Жирно, тяжело, но именно этот вкус ассоциировался у него с безопасностью и безусловной любовью.
Когда я подавала стейк или котлету из чистого мяса, ему казалось «сухо» — не хватало хлеба, напитанного жиром. «Пресно» — потому что я не сыпала универсальную приправу с глутаматом, которой свекровь щедро посыпала всё подряд. Я пыталась соревноваться качеством с ностальгией. А это заведомо проигрышная война. Я готовила для взрослого мужчины, а он хотел, чтобы его кормили как маленького мальчика.
Точка невозврата
Перелом случился на восьмом году. Я просто физически устала каждый вечер сдавать экзамен, который невозможно сдать.
К юбилею мужа он попросил домашний стол.
— Только без твоих выкрутасов с рукколой и креветками, — поморщился он. — Сделай нормально. Оливье, селёдку под шубой, мясо по-французски, как люди едят.
«Как люди» — значит, как мама. Два дня я провела на кухне: запекла буженину, сама засолила рыбу, сделала домашний майонез, чтобы без лишней химии. Мясо по-французски приготовила с нежным соусом бешамель и хорошим сыром, а не с резиновой майонезной коркой.
Стол ломился, пришли гости и свекровь. Галина Петровна окинула угощение взглядом ревизора и сразу направилась к мясу.
— Ой, а что это за белый соус? Бешамель? — громко сказала она. — Майонез сочнее, он мясо пропитывает. А тут… суховато, сынок, да?
Все замолчали и посмотрели на именинника. Он мог бы заступиться. Мог бы промолчать. Но он подвинул тарелку и сказал:
— Да, мам, ты права. У тебя мягче выходит. У жены вечно эксперименты, простой еды не допросишься.
В тот момент внутри меня просто погас свет. Любовь не умерла с криками — она тихо вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Чемодан и тишина
Вечер прошёл как в тумане. Я улыбалась, убирала посуду, подавала десерт — тирамису, который, конечно, оказался «слишком мокрым» по сравнению с маминым «Наполеоном».
Когда гости ушли, а муж отправился в душ, я достала чемодан. Без криков и истерик — спокойно и чётко. Рубашки, носки, брюки, любимая кружка. Пятнадцать минут — и его вещи были собраны.
Он вышел из ванной и замер.
— Ты что, в командировку меня собираешь?
— Ты уезжаешь, — спокойно сказала я. — Туда, где вкусно. К маме.
Он смеялся, считал это истерикой, чем угодно, только не финалом. Я вызвала такси. Он кричал, уговаривал, обвинял, а мне было легко, будто я сняла с плеч рюкзак с камнями, который таскала восемь лет.
После «вкуса детства»
Прошёл год. Развод был тяжёлым, с грязью и рассказами знакомым о том, что я «выгнала мужа из-за супа». Но самое интересное случилось позже.
Через три месяца я встретила его в супермаркете. Он выглядел уставшим. В корзине — пельмени, дешёвый майонез и готовая еда. Он смущённо спросил:
— А как ты делала то мясо… с белым соусом?
Оказалось, что ностальгия — прекрасная приправа, но есть её каждый день невозможно. «Вкус детства» хорош как редкое воспоминание, но жить на нём тяжело. Желудок взрослого мужчины взбунтовался против бесконечного «жирненького и нажористого».
Он вернулся в рай детства и понял, что тот пахнет пережаренным луком и маргарином.
И сейчас, оглядываясь назад, я всё чаще задаю себе один вопрос: почему я терпела восемь лет?
